Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова

— Ваш брат сейчас заполняет документы и подпишет договор на лечение длительностью две недели. Так что, когда приедет ваш отец будет уже поздно.

Я покачала головой, чувствуя, как горькая усмешка кривит губы.

— Отец, если захочет, заберёт меня раньше. Его не остановит договор с чужаком.

Я посмотрела на Александра, пытаясь донести до него всю глубину отцовской власти.

— Для него слово, данное старейшинам рода, важнее любой бумаги, подписанной здесь. А договор с нурджаном... — я сглотнула, — Это не просто сделка. Это вопрос чести. Карьян — могущественный союзник, и отец не позволит какой-то... психосоматике встать у него на пути.

Александр слушал внимательно, и я видела, как в его голове прокручиваются варианты, просчитываются ходы. Он мыслил иначе, чем люди моего мира, но быстро учился. Но тут ничего нельзя было сделать.

И у меня создалось ощущение, что отец поэтому и не приехал. Он пересматривает условия старого договора.

Двадцать минут пролетели незаметно. Я даже не сразу поняла, что процедура закончилась — настолько погрузилась в этот странный, непривычный диалог. Александр спрашивал — я отвечала. О моей жизни дома, о том, чему меня учили, о том, что я люблю делать, когда остаюсь одна. Он расспрашивал так легко, так естественно, что я не замечала, как открываю ему то, о чём никогда никому не рассказывала. О том, как я представляла себе море задолго до того, как увидела его вчера.

А сама не решилась задавать ему вопросы. Они крутились на языке, жгли губы, но я боялась. Я и так была слишком свободной и беспечной рядом с ним. Слишком много позволяла себе — смотреть, слушать, чувствовать.

Через три дня всё это закончится.

Я была почти уверена, что отец приедет с Карьяном. Видимо, он хочет, чтобы Карьян сам посмотрел, в каком я состоянии. Пусть увидит своими глазами, оценит «товар» и примет окончательное решение.

Наверняка отцу пришлось признаться, что со мной что-то не так. Иначе зачем бы нурджан тратил время на поездку к каким-то чужакам-лекарям? Карьян — человек занятой, властный, привыкший, чтобы всё делалось по его слову и в его угодьях. То, что он согласился ехать сам, говорило о многом. О том, что сделка для него важна. Или о том, что он не доверяет отцу и хочет убедиться лично.

Только что он ему сказал? Вряд ли о моём побеге. Если бы отец признался, что дочь пыталась сбежать накануне свадьбы, это был бы такой позор. Вероятно, отец придумал какую-то историю о несчастном случае, о неудачной прогулке, о том, что я оступилась на горной тропе. Звучало правдоподобно.

ГЛАВА 14

ДЖААДИ

Мне хотелось остановить время. Утром, просыпаясь в этой светлой комнате и слыша шум моря за окном, я ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот день заканчивался. А когда он заканчивался, я не хотела, чтобы наступало завтра — потому что завтра приближало меня к тому страшному дню, когда приедет отец.

Мне так нравилось в этой лечебнице. Мне бы хотелось здесь жить. Не как пациентка — как часть этого мира. Как та женщина, что моет полы и улыбается мне по утрам. Как Элоди, что носится по делам с важным видом.

Я даже в своих тайных мечтах представляла, что если бы сбежала, то отправилась бы сюда. Не в горы, не в неизвестность, а именно сюда. Жаль, я раньше не знала про это место. Постучалась бы в дверь и попросилась бы на работу к Александру. Убираться, готовить, ухаживать за больными — всё, что угодно. Уверена, что он не отказал бы. Я видела, как он относится к своим сотрудникам. С уважением, с теплотой, без той снисходительной властности, к которой я привыкла дома. У него работало много женщин. И все они были разными — молодая Элоди, пожилая кухарка, та самая женщина с тряпкой, несколько сестёр-помощниц. Ни одна из них не прятала лица. Ни одна не опускала глаз.

Эта мечта так плотно проросла в меня после встречи с одной девушкой. Сандрой. Она пришла ко мне на второй день, когда Торан, устав от постоянного сидения в палате, наконец, разрешил нам выйти во двор. Сандра сама подошла ко мне, улыбнулась и спросила, не хочу ли я подышать воздухом. В её голосе была та мягкая уверенность, которая не оставляла места для отказа.

Она рассказала мне свою историю. О том, как Александр поставил её на ноги после тяжёлой болезни, когда все вокруг уже не верили. Как она лежала здесь, в этой лечебнице, и боялась, что никогда не сможет ходить. И как она теперь помогает его пациентам, потому что хочет, чтобы и другие почувствовали то же, что чувствовала она — надежду.

Мы много с ней разговаривали. И Торан, даже устав от постоянного наблюдения за мной, разрешал нам обеим оставаться во дворе. Может, потому что Сандра своей мягкостью, своей спокойной манерой говорить напоминала ему наших женщин. Но этот вид был обманчив. Я быстро поняла то, чего Торан, погружённый в свои тревоги, не замечал. Внутри Сандры был тот самый дух свободы, которого я так желала. Он не выплёскивался наружу, не бросал вызов — он просто был. Тихо, но незыблемо. Она делала то, что хотела, говорила то, что думала, и при этом оставалась в рамках, понятных моему брату. Это было искусство, которому я только училась.

Сандра неспешно катила мою коляску по дорожкам двора. Она часто останавливалась для отдыха, так как её ноги, хоть и вернулись к жизни, всё ещё были слабы. Но в этих остановках не было досады — только терпение и благодарность за то, что она вообще может стоять.

Она рассказала о себе, о своём муже Фредерике, которого любила так сильно, что это чувство, казалось, заполняло всю её. О том, как он поддерживал её в болезни. О своей дочке, и о том, что ждёт ещё одного малыша. Когда она говорила об этом, её лицо светилось таким теплом, таким счастьем, что у меня щемило сердце.

Я тоже хотела вот так — по любви. Не по расчёту, не по воле отца, не для укрепления рода. Чтобы внутри росло это тихое, огромное счастье от мысли, что ты нужна, что тебя