Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова

Сердце сжималось от белой зависти. Не той, чёрной и злой, что толкает на дурные поступки. А светлой и горькой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: тебе такое не светит. Никогда. Твой удел — Карьян, его тяжёлые руки и холодные глаза. Твоя судьба — быть одной из многих в его гареме, рожать детей, которых у тебя отнимут, и молчать. Всегда молчать.

Я смотрела на море, слушала крики чаек и чувствовала, как внутри, под грузом страха и отчаяния, растёт что-то новое.

— А у Александра есть жена? — неожиданно для себя спросила, тут же смутилась своего вопроса, чувствуя, как жар заливает щёки, — Он столько работает, — попыталась замаскировать свой интерес, делая вид, что просто удивляюсь его трудолюбию, — Ни отдыха, ни покоя. Кто-то же должен за ним присматривать?

— Нет, — ответила Сандра просто, — Больше нет.

В груди дрогнуло… Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее. Я не знала, что именно вызвало эту реакцию — облегчение что нет? Или боль от слова «больше»? Я опустила глаза, боясь, что Сандра прочитает в них слишком много.

— Была, — продолжила она тихо. — Он рассказывал мне немного. Любовь к ней всё ещё живёт в его сердце. Я это вижу. В том, как он иногда замолкает, глядя в пустоту. В том, как он лечит — так, будто каждая спасённая жизнь приближает его к ней. В том, как он одинок, хотя вокруг столько людей.

Я молчала, переваривая услышанное. Александр, такой сильный, такой уверенный, такой живой — и внутри него эта незаживающая рана. Он тоже знал, что такое потеря.

— И я его понимаю, — добавила Сандра тихо, она положила руку на свой живот, и лицо её осветилось той особенной, материнской нежностью, — Если бы я потеряла Фредерика, если бы он ушёл… я бы не смогла так сильно полюбить кого-то другого.

— Это так грустно, — прошептала я.

Сандра кивнула.

— Да. Но и прекрасно. Знать, что такая любовь существует. Что она возможна.

Она сжала мою руку, поддерживая.

Я не ответила. Завтра приедет отец… Не один.

ГЛАВА 15

АЛЕКСАНДР

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где на скамейке сидели две женщины. Сандра и Джаади. О чём они говорили? Джаади улыбалась — впервые за эти дни я видел её улыбку такой... живой. Не той вежливой, испуганной полуулыбкой, которой она встречала меня, а настоящей. Свободной.

Со мной что-то происходило…

Я отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе. Горький. Таким же горьким было осознание, которое подкрадывалось ко мне последние два дня, а сегодня накрыло с головой.

И я был этим недоволен…

Я выстроил свою жизнь в этом мире чётко, как расписание процедур. Работа. Пациенты. Лечебница. Иногда — короткие разговоры с Лоренцо ван Дейком. Иногда — воспоминания, которые я научился запирать в самый дальний ящик сознания. Всё было просто. Понятно. Безопасно.

И вдруг — эта девушка с фиолетовыми глазами, которая смотрит на меня так, будто я единственный, кто ее понимает. Которая вздрагивает от моих прикосновений, но все же поднимает взгляд. Которая говорит о свободе с такой тоской, что у меня внутри всё переворачивается.

Быть может, это приход весны…

Я всегда был одинаково внимателен ко всем пациентам. И мужчинам, и женщинам. И свободным, и в браке… Я гордился этим. Профессиональная этика, выученная ещё в институте, доведённая до автоматизма годами практики. Никаких личных чувств. Только работа. Только помощь. Только результат.

Но никогда сердце не ёкало так. Когда она спросила, зачем процедура, если дело в ней самой. Когда смотрела на меня этими своими аметистами…

Давно забытое чувство. Пугающее до одури.

Потому что я не имел права. Не имел права чувствовать это к ней. Она — пациентка. Она — невеста другого. Она — из мира, где такие чувства между чужаками невозможны. И я — тот, кто должен лечить, а не влюбляться. Особенно после Олеси. Особенно после всего, что было.

Я сжал чашку так, что костяшки побелели.

Похоже, все же весна…

Дурацкие, неуместные так некстати пробудившиеся гормоны.

Я знаю Джаади всего два дня. Всего два дня. Сорок восемь часов с момента, когда ее брат Торан внёс её в мою лечебницу на руках, как раненую птицу. Два дня — это ничтожно мало, чтобы понять человека. Чтобы почувствовать что-то, кроме профессионального интереса.

Но когда мы оставались вдвоем, избавившись от ее брата, она словно преображалась. Напряжение уходило из плеч, исчезала та затравленность, с которой она косилась на дверь. Лицо расцветало свободой. Это было единственное слово, которое приходило на ум. Она осторожно улыбалась. Она говорила — не односложно, как при брате, а целыми историями.

За этим можно было вечно наблюдать. Что я и делал, пока проводил процедуру. Водил электродами по её ногам, проверял чувствительность, настраивал аппарат — а сам краем глаза ловил каждую эмоцию на её лице. Как взлетают брови, когда она удивлялась моим рассказам. Как прикусывает губу, задумавшись. Как смешно морщит нос, когда я говорю что-то, чего она не понимает. Глупо. Непрофессионально. Опасно.

Стало не по себе. Я вспомнил, что так все начиналось с Олесей…

Та же лёгкость в разговоре, то же желание узнавать друг друга, те же украдкой брошенные взгляды, от которых внутри разливалось тепло. Тогда, в ординаторской, между ночными дежурствами и бесконечными историями пациентов. Мы говорили часами, смеялись над глупостями.

В груди защемило так сильно, что пришлось на секунду закрыть глаза и сделать глубокий вдох. Старая рана, которая, казалось, затянулась, вдруг снова открылась, заныла тупой, ноющей болью. Олеся. Её улыбка. Её руки в моих. Её голос, что шептал о любви.

Мы больше никогда не увидимся. И даже во снах она не желает меня больше навещать.

Стала невыносимо тяжело, и я поспешил переключиться на работу.

Что за глупости на меня напали… Я разозлился на себя. На свою слабость, на эти неуместные мысли.

Я отвернулся от окна, подошел к столу, упираясь в него ладонями.

— Какой же ты идиот, — сказал сам себе.

Вроде взрослый мужик, а все туда же. Так паршиво стало от себя. Что позволял себе подобные мысли, что