(не) Желанная. Сапфировая герцогиня - Ирэна Рэй

Риченда перешагнула порог и оказалась в приёмной. Плотно закрытые ставни и задёрнутые портьеры, кромешная темнота и могильный холод.

— Принесите свечи и затопите камин, — распорядилась Риченда.

— Сию минуту, госпожа.

Энтони ушёл, и появился расторопный Тэдди. Пока он возился с камином, Риченда прошлась по комнатам.

Гостиная, кабинет, библиотека, спальня… Всюду следы забвения. После восстания, когда в Надор нагрянули солдаты и чиновники судебной палаты, отсюда были вывезены все бумаги, книги и ценные вещи. Риченда в то время была на полпути в Агарис и не видела учинённого варварства, но следы его она наблюдала и в свой прошлый приезд, и в этот.

Матушка привела в порядок разорённые комнаты в Гербовой башне, два раза в год здесь мыли окна и вытирали пыль, но жилыми они так и не стали.

Риченда не помнила, чтобы при жизни отца герцогиня поднималась в башню. Женщины рода Окделл не тревожили мужчин, и герцогиня Мирабелла свято чтила сложившуюся столетиями традицию. За то, что маленькая Дана частенько тайком прибегала к отцу в башню, ей здорово попадало от матери, но герцог всякий раз вступался за дочь.

Риченда остановилась на пороге кабинета, её взгляд блуждал от дубового стола к пустому книжному шкафу, от шкафа к картинам на противоположной стене и снова к столу.

Вспоминалось как тепло и уютно здесь когда-то было, в огромном камине потрескивали поленья, снопы искр устремлялись вверх и исчезали в жерле дымохода, герцог Окделл работал за столом, а она тихо как мышка сидела в уголке, боясь потревожить отца, и украдкой наблюдала за его сосредоточенным лицом. Как много она сейчас бы отдала, чтобы снова увидеть его.

Риченда подошла к парадному портрету отца и разочарованно вздохнула. Тёмные, мрачные тона и ничего не выражающее лицо. Но отец никогда таким не был. Он улыбался и шутил, рядом с ним было тепло и надёжно. И это не могло изменить даже то, что Риченда узнала позже — Эгмонт Окделл не был тем, каким она всегда его считала. Она приняла сей факт, но осуждать не смела. Прежде всего он был её любимым отцом.

Герцогиня подошла к массивному столу, отодвинула громоздкое кресло и села.

Замки в ящиках были взломаны, некоторые вырваны — те, кто проводил обыск, не церемонились. Риченда опустила руку и провела ладонью по внутренней крышке стола — точь-в-точь как отец, когда задумывался о чём-то.

Поверхность оказалась неровной, Риченда наклонилась и ближе поднесла свечу. Две буквы «А» и «Э» сплетались двойным резным вензелем. Рядом дата.

Ей стало интересно, что такого произошло в тот день, если отец оставил о нём память, но спросить было не у кого.

Риченда ещё раз провела ладонью по изъеденной жучками поверхности и показалось, что одна из панелей чуть выпирает. Риченда поддела её ножиком для бумаг, раздался лёгкий щелчок, и словно из ниоткуда появился ящичек размером с книгу. Недолго думая, герцогиня скользнула пальцами внутрь и, не ожидая ничего там обнаружить, наткнулась на пачку старых писем, аккуратно перевязанных алой лентой. Неужели тайник не нашли при обыске?

Риченда покрутила в руках находку, поколебавшись, всё же решилась вытащить из пачки верхнее письмо и осторожно развернула тонкие листы, исписанные красивым, ровным почерком, не принадлежащим Эгмонту Окделлу.

Взгляд упал на «Мои мысли летят к тебе, мой единственный возлюбленный…» и Риченда шумно выдохнула.

Это были любовные письма, вероятно, адресованные отцу. Она взглянула на подпись, но вместо неё на бумаге значилось лишь имя — Айрис.

Неужели вырезанные «А» и «Э» означали Айрис и Эгмонт?..

В замке Риченда никогда не слышала ни о какой Айрис. Теперь выходило, что ещё до женитьбы на её матери у отца был роман, и эта Айрис очень много значила для него, раз он сохранил её письма.

Читать их было преступлением, но Риченда не удержалась. Пожелтевшие от времени страницы сохранили отблеск удивительно светлой истории любви и трогательных отношений, освещённых теплом, доверием и искренностью.

В приёмной послышались шаги, и Риченда торопливо начала собирать листки.

— Не трудись. Я знаю, от кого они, — услышала она ледяной голос матери и испуганно вскинула голову.

— Знаете?.. — растерялась Риченда, поднимаясь из-за стола.

— В день нашей свадьбы герцог Окделл сказал, что женится на мне лишь из чувства долга и по воле семьи, которая не позволила ему связать свою жизнь с «навозницей», — надменно произнесла вдовствующая герцогиня. — А ещё о том, что всегда будет любить только её и назовет её именем свою дочь. Но когда ты родилась, его не было в замке, и я дала тебе другое. Айрис повезло меньше.

Риченда наконец поняла, почему мать всегда была так холодна и даже жестока по отношению к дочерям. Она вымещала на них свою обиду на мужа.

— Поэтому вы так строги с нами? — спросила Риченда. — Это несправедливо, ведь мы не виноваты в том, что отец вас не любил.

На мгновение герцогиня застыла словно статуя. Взгляд заледенел, лицо стало снежно-белым.

— Он любил вас всех, тебя в особенности, — холодно сказала она, сверля дочь пронзительным взглядом. — Но только не меня. А я была готова жизнь за него отдать. Знаешь, каково это, когда горячо любимый супруг ложится с тобой в постель только для того, чтобы попытаться зачать сына, но, даже исполняя супружеский долг, думает о другой?

Риченда посмотрела на мать, и ей стало жаль её. Очевидно, что родители прожили несчастную жизнь в браке, где не было ни любви, ни привязанности, а лишь отчужденность и затаённые обиды. Желание спорить и выяснять отношения сразу пропало, остался только горький осадок.

— Я сожалею, — искренне призналась Риченда и увидела, как губы матери дрогнули, сомкнувшись в тонкую линию.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости! — со злостью выдохнула герцогиня. — Себя пожалей.

— Себя?.. — сначала не поняла Риченда. Она думает, что Рокэ её принуждает? Знала бы матушка как всё было на самом деле. — Вы ошибаетесь. Я не повторяю вашу судьбу. Рядом с Рокэ я чувствую себя исключительной… Единственной. Он умеет так прикасаться к женщине…

— Бесстыжая! — смерив дочь презрительным взглядом, герцогиня развернулась и покинула комнату, не сказав больше ни слова.

Риченда осталась одна, но не спешила уходить. Чужие письма и то, что она говорила матери, всколыхнули воспоминания о том, что она глубоко,