Искушение зла - Дженни Бассетт

Как она умудрилась уйти так глубоко, даже не заметив?

— Я готова.

— Дай мне конец своей лопаты, — сказал юноша, протягивая руку.

Он вытащил её из могилы, и Аэлия, упираясь ногами, словно спускаясь наоборот, взобралась вверх по земляным стенкам.

К своему ужасу, она заметила, что почти вся деревня собралась здесь, и все ждали её. Как долго они уже стояли здесь?

Став ещё более пунцовой, она оттащила свои инструменты в сторону и подошла, чтобы занять своё место у могилы Отиса.

Пятьдесят три могилы были вырыты на вырубленной поляне, без какого-либо порядка — просто там, где семьи умерших находили место между срезанными стволами, чтобы посадить новый саженец.

Семьи стояли у своих могил, а остальная деревня держалась на почтительном расстоянии.

Только тогда Аэлия заметила носилки, которые принесли из деревни, на каждых из которых лежала фигура, аккуратно завернутая в белый саван. Она даже не знала, на какой из них лежит Отис.

В деревне не было жрицы — они были слишком малы, чтобы оправдать строительство храма, — но одна из женщин совета вышла вперёд, чтобы совершить обряд.

Слова проходили мимо Аэлии. Она слышала их бесчисленное количество раз прежде, и всё же они не приносили ей никакого утешения.

Женщина из совета говорила о том, как они возвращаются в землю, чтобы питать ту землю, у которой сами искали пропитание, чтобы стать единым целым с лесом Эльмар, который называли своим домом.

Такие прекрасные слова. И всё это — одно сплошное дерьмо.

Отиса больше не было, его жизнь отняло чудовище. В его смерти не было никакого иного смысла, кроме этого, и никакие благочестивые проповеди о круговороте жизни Матери-Природы не заставили бы её думать иначе.

Сумерки были живым, наполненным звуками временем в лесу Эльмар, и природа не останавливалась ради похорон.

Аэлия заглушила в себе монотонный голос женщины из совета, отгородилась от хора всхлипов и сопения скорбящих близких и вместо этого закрыла глаза, сосредоточившись на жизни, окружающей её.

Пронзительный крик совы, леденящий зов лисицы, трепет крыльев летучей мыши. Они дарили ей покой, которого она никогда не смогла бы найти в словах церемонии.

Её жизнь изменилась до неузнаваемости, оставив её одинокой и осиротевшей, но лес не изменился. Он никогда не изменится.

Слишком скоро настало время хоронить Отиса.

Его опустили в могилу, и все взялись за лопаты.

Покой, который нашла Аэлия, оказался недолгим и рухнул сам в себя, когда ей пришлось принять помощь, засыпая землёй Отиса. Такова была традиция, и она не могла её остановить, но ей хотелось огреть лопатой по голове каждого артемиана, который выходил вперёд, чтобы помочь ей.

Отис был её семьёй — не по крови, но во всём, что действительно имело значение; хоронить его должна была она, и только она.

Над его могилой посадили саженец, обозначив её табличкой с его именем, и при виде этого Аэлия почувствовала, как внутри неё что-то снова разрывается. Его имя не должно было быть на табличке, он не должен был лежать под своим деревом — ещё не сейчас. Всё это казалось таким неправильным, словно кошмаром, от которого она проснётся, холодная и покрытая потом.

И всё же вот оно. В неоспоримых буквах. Отис мёртв. Мирра мертва. А Фенрира увели.

Жители деревни начали понемногу возвращаться в Каллодосис, перекинув руки через плечи друг друга и прижимая платки к лицам.

Аэлия ступила на взрытую землю и прижалась лбом к саженцу, позволяя слезам течь, чувствуя, как они падают с её подбородка на почву у её ног.

— Прощай, — прошептала она, закрыв глаза и представляя своего опекуна.

У Мирры не было могилы — Астрэя отняли у неё право стать единым целым с лесом, когда сожгли её тело, — но Аэлия знала, что Отис не возражал бы разделить своё место с её памятью. И потому она представила их обоих, оплакала их обоих, простилась с ними обоими.

Аэлия не вернулась в Каллодосис вместе с остальными жителями деревни на поминки — там не было никого, с кем она могла бы разделить свою скорбь. Вместо этого она, спотыкаясь, направилась домой, не зная, что болит сильнее — её тело или её сердце.

Подъём по лестнице едва не убил её, но наконец она, пошатываясь, прошла через дверь.

Внезапно мысль о доме на лесной земле уже не казалась такой уж ужасной.

После ещё одного, более долгого душа, она, прихрамывая, вошла на кухню и замерла.

Там, на столешнице, лежал кинжал Отиса — безупречно чистый и сияющий в свете лампы, которую она несла, — рядом с баночкой и запиской.

Это был первый раз за весь день, когда она подумала об этом человеке.

Ворча, но слишком любопытная, чтобы не взглянуть, она пересекла кухню и поставила лампу, чтобы поднять записку.

Идеальным, витиеватым почерком были написаны указания о том, как часто наносить мазь, которая, как она предположила, находилась в баночке.

Капризная часть её души хотела разорвать записку и швырнуть её в окно, а мазь — сразу вслед за ней, но вмешалась логика. Лекарства были дорогими, и ей нужно было вылечиться, если она собиралась вернуться к работе.

И ей совершенно необходимо было вернуться к работе, если она собиралась в одиночку позволить себе удержать это место от того, чтобы оно окончательно пришло в упадок.

С раздражённым вздохом она отвернула крышку баночки, открывая розовый крем, которого не узнала.

Впрочем, у неё и раньше редко была роскошь позволить себе лекарства; большую часть времени ей приходилось полагаться на собственные знания о травах, которые можно было найти в лесу, чтобы лечить редкие недуги, от которых страдали она и Отис.

При его имени она ощутила укол и оттолкнула эту мысль в сторону.

С сомнением она сняла одежду и начала наносить мазь.

Стон сорвался с её губ, когда боль почти мгновенно ослабла.

Облегчение было таким опьяняющим, что из неё вырвался смех, звучавший безумно даже для её собственных ушей.

Она сжала губы, этот смех немного напугал её саму, но она не могла остановить стоны, которые вырывались из неё, пока она втирала мазь в каждое болезненное место, какое только могла найти.

Когда она закончила, она подозрительно посмотрела на розовую припарку.

Что было в этой штуке, и как перегринианец мог позволить себе просто так раздавать лекарство такой силы?

Аэлия поставила то, что от него осталось, обратно на столешницу, и