После Развода. Влюбиться в тебя заново - Зарина Цурик

свет, исходящий только от небольших винтажных ламп на каждом столике, создавал интимную полутьму. Легкая живая музыка — джазовые импровизации на фортепиано — едва слышно доносилась откуда-то из глубины зала. Мы сидели вдвоем за этим маленьким столиком, отделенные от остального мира мерцающим золотистым светом.

Олег поставил локти на стол, подперев подбородок ладонью. Его взгляд не отрывался от меня. В тусклом свете он казался невероятно красивым, почти нереальным. Черты его лица стали резче, а глаза превратились в глубокие озера, скрывающие тайны. Я уже и забыла, каково это — видеть в нем ту красоту, которая когда-то сводила с ума. Он молчал, словно ожидая, что я нарушу тишину первой.

А я не могла. Меня сковало страшное волнение, странное, почти иррациональное. Я чувствовала его, когда писала ему сообщение, и чувствую сейчас, безумно, до дрожи в руках. Он вызывал во мне такие противоречивые чувства: от раздражения до этой непонятной, почти первобытной тяги. Боже, ради всего святого, он же меня не избивал, да и я не из робких. Почему же тогда у меня трясутся коленки, когда я встречаюсь с ним взглядом? Почему его молчание так давит?

Наконец он нарушил молчание, его голос звучал глухо, почти монотонно.

— Как твое ребро? — спросил он, и в его тоне не было ни капли сочувствия, только бесстрастное любопытство.

Я выпрямилась, насколько позволял корсет, стараясь выглядеть невозмутимо.

— Сломано, — сухо ответила я. — Должно быстро зажить, через три-четыре недели. Пока хожу в специальной утягивающей повязке.

Его взгляд на мгновение опустился на мой бюст, под тканью платья угадывался корсет, затем снова поднялся к моему лицу. Он кивнул, словно принял к сведению факты из медицинского заключения.

— Спрошу прямо, — начал он, и в его голосе появились жесткие нотки, от которых я напряглась. — Что у тебя там произошло с Николаем? Нет, в общих чертах я в курсе, но хотелось бы услышать твою версию.

Я закатила глаза. Боже, опять начинается! Если он сейчас начнет читать мне лекции или, что еще хуже, проводить презентации, я просто встану и уйду. Моя естественная защитная реакция — сарказм и легкая агрессия — вернулась ко мне, вытеснив то странное смущение, которое сковывало меня до этого. Я скривилась, чувствуя, как внутри меня что-то щелкает, возвращая на место привычный острый механизм самозащиты.

— Он оскорбил мое женское достоинство, — выплюнула я, стараясь придать голосу максимально отстраненный тон.

Казалось, он пропустил мои слова мимо ушей — по крайней мере, я так думала. Его взгляд медленно скользнул по моим ключицам, затем по предплечьям, на которых, несмотря на легкий загар, отчетливо проступали синяки. Я особо не пыталась их скрыть. Самый неприятный из них был на скуле — я замаскировала его тысячами слоев консилера, но все равно чувствовала пульсирующую боль под макияжем.

— И как же? — его голос звучал тихо, но в нем слышалось недоверие, которое привело меня в ярость.

— Всякими плохими словами, которые я не собираюсь повторять, ясно? — Мой голос, вопреки моей воле, стал резким. — Просто он перегнул палку и сам за это поплатился. Но тебя, видимо, волнует только то, что это я его ударила, а то, что он напал на меня, чуть не вырвал мне волосы, это тебя совершенно не волнует, да? — Я сама не понимала, почему его тон, его взгляд, его вопрос так сильно задели меня. Словно он уже вынес приговор и я была в нем виновата.

— Волнует, — хрипло произнес он, и я заметила, как едва заметно напряглась его челюсть. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент подошел официант, избавив нас от дальнейшего накала страстей.

Он аккуратно расставил перед нами тарелки с дымящимся филе дорады. Стол мгновенно наполнился ароматом свежей рыбы, зелени и лимона. Я тут же набросилась на еду, набивая рот, чтобы не отвечать на его, как мне казалось, идиотские и обвинительные вопросы. Олег, видимо, решил поступить так же. Мы ели в тишине, прерываемой лишь легким звоном приборов.

Я расправилась со своей порцией, ощутив приятную тяжесть в желудке. Сделала большой глоток воды. Внутри все успокоилось. Ярость схлынула, оставив после себя лишь легкое, умиротворенное чувство. Теперь я точно была готова поговорить.

— Так ты, значит, адвокат Николая? — спросила я, вытирая губы салфеткой.

— Уже нет, — ответил Олег, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я отказался от сотрудничества с ним. У меня все-таки есть принципы. Конечно, не такие, какими ты хотела бы их видеть. Ты бы, наверное, хотела, чтобы я набил ему морду, но у меня другие способы решения проблем.

— Потрясающе, — выдавила я, стараясь, чтобы сарказм не был слишком заметен.

— Если тебе интересно, я все уладил, — продолжил он почти холодно, словно обсуждая деловую сделку. — У тебя не будет проблем с Николаем. Никакой ответственности перед законом. Он больше к тебе не притронется.

Я хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Конечно, не притронется. Он же знает, что я не буду молчать. Если надо, я ему тоже могу ребро сломать или еще что-нибудь. Я могу за себя постоять, — гордо заявила я.

Олег улыбнулся. Не саркастически, не насмешливо. Эта улыбка была... одобрительной.

— Умница, — сказал он, и мне пришлось отвести взгляд, чтобы он не заметил румянец, предательски выступивший на моих щеках. Почему он так со мной разговаривает? Или мне кажется, что я принимаю эту вежливость за нечто большее?

Он вздохнул, и его взгляд снова стал мягче и теплее.

— Мне жаль, что с тобой все это произошло. То, что я не полез в драку с Николаем, не значит, что я не... — он запнулся, встретившись со мной взглядом, и глубоко вздохнул. — Не переживал за тебя.

В горле мгновенно пересохло. Я поспешно отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на чем угодно: на золотистом отблеске канделябров, на тихом рокоте виолончели в углу зала, на пузырьках в бокале — лишь бы не на нем.

Мы не разговаривали четыре года. Четыре года тишины после того, как наш брак превратился в пепелище. В тот день, когда мы подписали бумаги, мы оба решили — гордо, по-детски, — что друг другу не нужны. Мы просто исчезли из