Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

Но на пороге она обернулась. Не к Томасу. Ко мне. Её взгляд впился в меня с такой концентрированной интенсивностью, что по спине побежали мурашки.

— Вы думаете, вы победили? — её шёпот был теперь тихим, почти ласковым, и от этого вдесятеро страшнее. В нём не было истерики. Была пророческая уверенность. — Вы только ступили на тропу, девочка. Вы только расчистили для себя поляну в лесу, даже не подозревая, какие твари в нём водятся. Вы играете в свои игры с мылом и рычагами, думая, что перехитрили мир. Но на вашей дороге скоро появятся те, кто не станет размениваться на кухонные склоки. Кто играет не за крупу в кладовой, а за земли и короны. И когда они придут, вы вспомните меня. Вы вспомните этот день. И вы пожалеете. Глубоко, до самой чёрной глубины своей наивной души, пожалеете, что встали на мою дорогу. Вы отняли у меня дом. А я… я, быть может, открою для вас дверь в такую бездну, рядом с которой ваши нынешние страхи покажутся детской забавой.

Она не ждала ответа. Развернулась и вышла, притворив дверь с тихим, но окончательным щелчком. Не хлопнула. Притворила. Как гробовую крышку.

В комнате повисла тишина, густая, как кисель. Даже солнечный луч, казалось, потускнел.

— Она не останется в герцогстве, — наконец произнёс Томас, его голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Он не смотрел на меня, глядя в пространство перед собой. — У неё есть родня на востоке. В Штауфене.

— Штауфен? — я заставила себя говорить, чтобы разбить ледяную скорлупу, сковывавшую горло. Мозг лихорадочно листал карту из наших дорожных разговоров.

— Да, — он кивнул, и его лицо стало ещё суровее. — Герцогство Штауфен. Им правит герцог Райнер фон Штауфен. Молод, амбициозен, беспокоен. У него с его светлостью… давняя неприязнь. Спорные участки границы у горных перевалов. Инциденты с контрабандистами, которых ловят то у нас, то у них, но мешки всегда оказываются штауфенскими. Райнер считает наши земли недостойно управляемыми и слабыми. Он — как ястреб, который кружит над ослабевшей добычей.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Гризельда со своим знанием наших распорядков, слабых мест в снабжении, настроений людей и с её личной злобой… будет для него бесценным подарком. Она не просто уедет. Она отправится с докладом.

Первая ласточка. Нет, не ласточка. Первая туча, тяжёлая и сизая, на горизонте только что расчищенного неба. Война за тёплую воду и человеческое достоинство неожиданно, в одно мгновение, обрела чёткие, угрожающие контуры на политической карте. В груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в комок. Но вместе со страхом пришло и странное, леденящее спокойствие. Угроза обрела имя и адрес. А с именем и адресом уже можно работать.

— Что ж, — сказала я, и мой голос прозвучал, к моему удивлению, ровно. — Будем иметь в виду. Значит, времени у нас ещё меньше, чем я думала. А теперь, господин Мартин, — я подошла к столу и села напротив него, — давайте окончательно утвердим временное распределение обязанностей между Илзой и Марфой. И обсудим, какие первоочередные меры нужно принять по укреплению внутреннего порядка до того, как внешние угрозы решат, что настал их час.

* * *

Символы нового порядка

После ледяного прощания с Гризельдой в конторке воцарилась тяжёлая, но уже не парализующая тишина. Она была похожа на воздух после грозы — вымытый, прохладный, готовый принять новые формы. Я дала Томасу время привести мысли в порядок, а сама отправилась закреплять новую реальность на практике. Теории и отчёты были хороши, но теперь нужны были действия и люди, которые их воплотят.

Я послала за Илзой и Марфой. Пока они шли, я обосновалась в конторке не как гостья, а заняла стул напротив стола Томаса — временный, но уже рабочий пост. На столе лежали мои документы, блокнот, пара только что отточенных карандашей. Это был мой новый командный пункт.

Женщины вошли почти одновременно. Илза, высокая и угловатая, с красными от постоянной стирки руками, сложенными перед собой. Марфа, коренастая, с лицом, на котором привычная озабоченность сменилась глубокой тревогой. Они остановились у порога, их взгляды метались между мной и Томасом, пытаясь прочесть приговор в наших лицах.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала я, указывая на два свободных стула. Сам факт приглашения сесть в управляющем кабинете был для них немыслимым. Они опустились на краешки, будто боялись испачкать сиденья своими простыми юбками.

Я позволила паузе немного повиснуть, давая им освоиться, затем начала не с приказа, а с констатации.

— Госпожа Браун покидает замок. Её обязанности с сегодняшнего дня будут распределены между вами. Временно.

Илза вздрогнула, будто её ударили током. Марфа лишь глубже втянула голову в плечи, как черепаха.

— Я не прошу вас сделать невозможное, — продолжила я, и мой голос звучал спокойно, почти буднично. — Я прошу вас делать то, что вы и так умеете, каждый день. Но делать это иначе. Открыто. Честно. С уверенностью, что вас услышат и поддержат, а не накажут за правду.

Я повернулась к Илзе. Её педантичность, её любовь к порядку в бельевых комнатах — всё это я отмечала про себя.

— Илза, вы берёте под свой контроль кладовые, кроме продовольственных, всё бельё, прачечные, чистоту в жилых и парадных покоях. Ваша задача — не просто следить, чтобы не воровали. Ваша задача — навести систему. Чёткие описи. Расписки о выдаче и возврате. Графики уборки и стирки. Если чего-то не хватает — вы не виноваты. Вы сразу сообщаете. Вот сюда, — я постучала пальцем по столу, — господину Мартину. И копию — мне. Проблемы будут решаться, а не замалчиваться.

Илза слушала, широко раскрыв глаза. Её пальцы теребили край фартука. «Система», «копия» — эти слова были ей незнакомы, но их смысл, их уважительность к её труду доходили до сознания. Её испуг начал медленно таять, сменяясь ошеломлённым интересом.

— Марфа, — я перевела взгляд на повариху. — Вы — сердце этого замка. От вашей работы зависит сила и настроение каждого, от герцога до последнего конюха. Вы берёте кухню, все продовольственные кладовые, заготовки, закупки продуктов. Вы больше не просите. Вы требуете то, что нужно для качественной работы. Мука слежалась? Соль отсырела? Мясник привёз тощую тушу? Вы не молчите. Вы составляете акт