Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

неприметную дверь в самом дальнем конце западного крыла. Она не выглядела как дверь в покои или кладовку. Она была из толстого, почти чёрного от времени дуба, с простой железной скобой вместо ручки. И, что характерно, не была включена ни в один из маршрутов уборки Илзы.

— Йозеф! — позвала я, и коренастый плотник, протиравший пот со лба, немедленно подошёл. — Что это за дверь?

Он присмотрелся, почесал затылок.

— Старая… Не помню, чтобы её открывали. При мне — точно нет. Может, ещё со времён старого герцога заперта.

— Откройте, пожалуйста.

Йозеф без лишних слов оценил массивный, простой замок, выбрал из своего пояса более тонкое зубило и молоток. Один точный, сконцентрированный удар в слабое место — и замок с хрустом сдался. Дверь со скрипом подалась внутрь.

Мы вошли, и пыль, поднятая нашим появлением, заклубилась в луче света из коридора. Йозеф ахнул, сняв шапку.

Это был не чулан. Это был кабинет. Огромный, просторный, с высоким потолком, поддерживаемым резными деревянными балками. В центре — массивный дубовый стол, покрытый когда-то зелёным сукном, теперь выцветшим и покрытым слоем пыли в палец толщиной. За столом — кресло с высокой спинкой, обивка которого истлела, обнажив деревянный каркас. Вдоль стен — пустые, опрокинутые книжные шкафы из тёмного ореха. На одной из стен, под слоем паутины и плесени, угадывался гигантский прямоугольник — карта. Напротив окна — камин с резным гербом над ним, тем же, что и у Лоренца, но в более старом, витиеватом стиле.

Сердце моё учащённо забилось. Это был кабинет отца Лоренца. Старого герцога. Заброшенный, забытый, похороненный за живой дверью, как саркофаг. Солнечный свет из высокого узкого окна падал прямо на стол, выхватывая из мрака летящие в нём пылинки, как золотую пыль времени.

Я подошла к карте, смахнула ладонью паутину. Под ней проступили знакомые контуры долины, гор, рек. Герцогство Адельберг. Но на ней были отметки, которых нет на современных картах у Томаса: старые рудники, ныне заброшенные; лесные дороги, заросшие; мельницы на речках, что давно сгорели или обветшали.

«Новый кабинет для Томаса», — мысль пронеслась мгновенно, ясная и неоспоримая. Ему, главному управляющему, мозгу этого замка, негоже ютиться в конторке размером с чулан. Ему нужно это пространство. Этот стол. Этот вид на долину. Эти стены, которые помнят решения прежних правителей. Это будет не просто переезд. Это будет символ: управление замком выходит из тени, становится централизованным, прозрачным, достойным. Жест уважения к Томасу и одновременно — оптимизация всей нашей будущей работы.

— Йозеф, — сказала я, оборачиваясь. — Это помещение — приоритет номер один для вашей команды после основных зон. Его нужно вычистить, как хирургический инструмент. Стол отреставрировать. Кресло — по возможности. Книжные шкафы — выставить, почистить. Карту… аккуратно снять, почистить, укрепить. Камин — проверить и растопить. К завтрашнему вечеру здесь должен быть готовый к работе кабинет для господина Мартина.

Йозеф смотрел на кабинет, и в его обыкновенно спокойных глазах вспыхнул огонёк, который я уже начинала узнавать — огонёк профессионального вызова.

— Будет сделано, герцогиня. Дуб — он вечный. Очистим, отполируем… место-то какое! — в его голосе звучало почти благоговение перед качеством старой работы.

Я сделала в блокноте крупную, подчёркнутую запись:«Кабинет Старого Герцога. Переоборудовать под рабочий кабинет Т. Мартина. Символическое и практическое значение. Срок — 1 день.»

Выйдя обратно в коридор, я ощущала прилив сил. Этот замок был не просто грудой камней. Он был книгой, и я только что перелистнула одну из самых важных её страниц. И начала читать.

* * *

Шок за дверью из черного дерева

Открытие кабинета старого герцога было подобно находке забытой библиотеки. Но то, что ждало меня дальше, оказалось не архивом, а живым укором.

Поднявшись по парадной лестнице, уже сияющей влажным блеском свежевымытого камня, я с отрядом служанок во главе с Илзой достигла площадки перед тяжёлыми дубовыми дверьми. На них, отлитый из темной бронзы, красовался герб Адельберга — тот самый хищный профиль, что и на печати контракта. Воздух здесь был другим — тише, холоднее, наполненным нерастраченным авторитетом. Это были покои герцога. Естественная граница, которую никто не смел переступать без призыва.

Работницы замерли, опустив глаза, инстинктивно отступив на шаг. Даже Илза заколебалась, её недавно обретённая уверенность испарилась перед этой дверью.

Я посмотрела на Бертрана. Он, как тень, сопровождал меня весь день, его каменное лицо было бесстрастным зеркалом.

— Его светлость в отъезде, — сказала я, и слова прозвучали в тишине гулко, как объявление. — Но уборка, согласно нашему плану, должна быть полной. Неубранное пространство — это брешь в работе и в учёте. Откройте.

Бертран не спорил. Не задавал вопросов. Он был слугой, и моя воля в отсутствие хозяина была для него законом. Он молча достал из складок одежды массивную связку ключей, выбрал одну — длинную, чёрную, с затейливым бородком — и вставил в замок. Громкий, сочный щелчок раздался, эхом прокатившись по лестнице. Он нажал на железную скобу, и дверь, не скрипнув, поплыла внутрь.

Первым ударил запах. Не знакомая сырость, не запах пыли и мышей. Это был тонкий, сложный букет: пчелиный воск, впитавшийся в столетия полируемые дубовые панели; сухое, благородное дерево; лёгкая нота какой-то травы, возможно, полыни, разложенной против моли; и под всем этим — кристальная, почти стерильная чистота. Запах не жилого помещения, а музея. Или мавзолея.

Свет из высоких стрельчатых окон, свободных от пыли и паутины, падал широкими золотыми столбами на пол. Но это был не грубый камень, каким был пол в моих покоях. Это были широкие, тёмные, отполированные до зеркального глубочайшего блеска дубовые плахи. В них, как в чёрной воде, отражались оконные переплёты и наши смущённые силуэты. На стенах висели не голые камни, а тяжёлые шерстяные гобелены с охотничьими и батальными сценами, чуть выцветшие, но целые, без следов сырости. В центре просторной приёмной зияла пасть огромного камина, сложенного из тёмного гранита, — чистая, без золы, с аккуратно сложенной рядом поленницей сухих дров. Воздух был прохладным, но сухим. Не было той леденящей, пронизывающей сырости, что пропитывала каждую клетку моих покоев.

Это был шок первого уровня. Шок от осознания, что в этом замке существует иной стандарт жизни. Но он был ничто по сравнению с тем, что ждало дальше.

Я прошла через приёмную, мои шаги глухо отдавались по идеальному полу. Бертрана я попросила остаться у входа, дав понять, что дальше я пойду одна. Дверь в личные покои была приоткрыта. Спальня.