Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

Огромная кровать под балдахином из тяжёлого тёмно-синего бархата. Массивный резной комод. Всё — в том же безупречном, законсервированном порядке. И ещё одна дверь, узкая, почти скрытая в панели стены. Я толкнула её.

И мир перевернулся.

Ванная комната. Слова были слишком жалкими, чтобы описать это. Это был храм гигиены. В центре, на низком постаменте, стояла гигантская, сияющая тусклым золотом медным блеском ванна на изогнутых, мощных львиных лапах. Она была размером с небольшой пруд. На стене над ней, подобно некоему техно-зверинцу, красовались две драконьи головы из той же полированной латуни, с открытыми пастями. Инстинктивно, движимая невероятным, почти мистическим любопытством, я повернула голову одного из драконов.

Послышалось глухое урчание где-то в стенах, затем шипение, будто проснулся и задышал спящий змей. И из пасти дракона, с легким плеском, хлынула вода. Сначала ржавая, густая, но через две-три секунды — чистая, прозрачная. Я подставила руку. Она была… тёплой. Не горячей, нет. Но приятно, по-человечески тёплой. Магический водопровод. Действующий.

Рядом стоял умывальник с широкой мраморной столешницей и таким же драконьим краном. А в углу, за низкой деревянной ширмой, я обнаружила нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Деревянное сиденье с крышкой, под ним — фаянсовая чаша, а выше — медный бачок с цепочкой. Примитивный, но абсолютно рабочий ватерклозет. Система смыва. Канализация.

Я обернулась, прислонившись к прохладному мрамору раковины. На стенах этой комнаты, как и в спальне, вместо факелов были вмурованы те самые матовые стеклянные шары. Но здесь они горели. Тускло, ровно, как энергосберегающие лампы на последнем издыхании, но они излучали мягкий, рассеянный свет. Их было несколько. Этого света хватало, чтобы наполнить помещение уютным, немерцающим сиянием.

Всё здесь было идеально. Чисто. Функционально. Цивилизованно.

И тогда волна накрыла меня. Не сразу. Сначала — ледяной озноб, пробежавший от копчика до затылка. Потом — тошнотворная пустота в желудке. А следом — жгучая, горькая, удушающая обида, смешанная с таким ясным, таким оскорбительным пониманием, что голова закружилась.

Это не было забывчивостью. Не было «ах, мы не подумали». Не было даже жестокостью. Это было что-то хуже. Это было равнодушие, возведённое в абсолют. Это было молчаливое, наглядное заявление. Заявление о моём месте. Вернее, о его полном отсутствии.

Он мог дать мне эти комнаты. Вернее, не эти — смежные, предназначенные для супруги. Они, как я позже увижу, были чуть скромнее, но имели тот же водопровод, те же светильники, ту же канализацию. Он мог. Ресурсы были. Система работала. Но он не стал. Он поселил меня в каморку с тазом для умывания, с ночным горшком, с ледяными сквозняками. Пока сам жил в условиях, если не роскошных, то безусловно человеческих. Нет, даже не так. В условиях хозяина.

Перед глазами поплыли картинки: я, дрожащая от холода, сидящая в ледяной луже в оловянном тазу. Вонь старого сала от того «мыла». Грубое полотенце, натирающее кожу. Вечный, ни на миг не отпускающий холод. И всё это — в двухстах шагах от этого медного чуда, от этой тёплой воды, от этого чистого света.

Я была для него не женой. Не союзником. Даже не обузой. Я была формальностью. Бумажкой в архиве, необходимой галочкой в отчёте короне. Живым существом, которому по минимуму выделили кров и паёк, как сезонному работнику. Меньше, чем работнику — работнику дали бы хоть нормальное мыло. Мне же было достаточно того, что не умерла с голоду и холода. Всё остальное — «излишества», недостойные купленной жены.

Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала. Чувствовала только эту тихую, справедливую ярость. Она не металась, не искала выхода в крике. Она кристаллизовалась, холодная и твёрдая, как алмаз, в самой глубине сознания. Это была ярость Елены Соболевой, которую поставили не в кабинет, а в чулан, и сказали «работай отсюда». Ярость профессионала, чей экспертный уровень проигнорировали. Ярость человека, чьё базовое достоинство растоптали.

— Герцогиня? — осторожный, безэмоциональный голос Бертрана прозвучал из двери спальни. Он не вошёл, соблюдая границы.

Я медленно, очень медленно разжала руки. Вдохнула. Воздух здесь пах… цивилизацией. Я выдохнула вместе с последними колебаниями. Голос, когда я заговорила, прозвучал непривычно тихо, но каждое слово было отчеканено из стали.

— Господин Фосс.

— Герцогиня.

— Мои вещи. Из покоев в западном крыле. Они будут перенесены сюда. В смежные с этими апартаменты комнаты. Сегодня же. До наступления темноты.

Он не дрогнул. Лишь едва, на миллиметр, приподнял левую бровь. Это была целая тирада сомнения.

— Смежные покои… они, действительно, исторически предназначены для герцогини. Однако многие годы не использовались. Их состояние может быть… неудовлетворительным. Может потребоваться время на подготовку. Его светлость, по возвращении…

— Они будут использоваться сейчас, — я перебила его, и в моём тоне не было места для обсуждения. Его сомнения, его апелляция к «его светлости» только раздули холодный огонь внутри меня в жаркое, неотвратимое пламя решимости. — Если я ношу титул герцогини, полученный по контракту, скреплённому печатью и подписями, то я буду проживать в покоях, этот титул предполагающих. Если его светлость с этим не согласен, он может лично сообщить мне о своём решении по возвращении. До той поры я действую в рамках своих договорных прав, логики и элементарного здравого смысла. Я не прошу, господин Фосс. Я распоряжаюсь. Приведите смежные покои в порядок и перенесите мои вещи. Немедленно.

Это не был каприз. Не была месть. Это был акт восстановления субординации. Не его ко мне — моей к самой себе. Я больше не просила милостыню в виде тёплого одеяла или мыла. Я заявляла о правах, прописанных в том самом документе, который он, Лоренц фон Адельберг, собственноручно подписал, покупая меня. Если я товар, то товар должен содержаться в условиях, соответствующих его категории. Если я герцогиня — у меня должен быть соответствующий герцогине быт.

Бертран смотрел на меня несколько секунд. Его лицо было маской, но в глубине глаз, этих старых, видавших виды глаз, я уловила не осуждение, не страх, а… переоценку. Он взвешивал не приказ, а того, кто его отдавал. И, видимо, находил достаточный вес.

— Как прикажете, герцогиня, — произнёс он, склонив голову ровно настолько, насколько это было необходимо. — Будет исполнено.

Он развернулся и вышел, его шаги бесшумно растворились в коридоре. Я осталась одна посреди этого храма забытого комфорта, слушая, как с тихим журчанием течёт в раковину вода — вода, которая была мне не положена. До этого момента.

Я подошла к крану и закрыла его.