Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

Драконья пасть захлопнулась, оставив в воздухе лишь лёгкий звон. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она была моей. Я отвоевала её. Не у него — у равнодушия, у привычки, у системы, которая считала меня никем.

Оглядевшись ещё раз, я твёрдым шагом вышла из ванной, из спальни, из приёмной. За моей спиной оставался не просто набор удобных комнат. Оставалось доказательство. Доказательство того, что всё, через что я прошла, не было необходимостью. Было выбором. Его выбором. И теперь я делала свой.

* * *

Оранжерея и луч света

Приказ о переезде был отдан. Бертран удалился исполнять его с каменным спокойствием, которое теперь раздражало меня меньше, чем собственная кипящая, бесполезная ярость. Обида, холодная и тяжёлая, как ржавая гиря, болталась где-то под рёбрами. Сидеть и ждать, пока мои жалкие пожитки перетащат из одной клетки в другую, я не могла. Мне нужно было движение. Дело. Любое, лишь бы не дать этой горькой волне накрыть меня с головой и утянуть в пучину саморазрушительных мыслей. Нужно было найти что-то, что принадлежало бы только мне, а не было частью его вотчины.

Инстинкт, а не план, привёл меня в южное крыло замка, в тупиковый коридор, где сквозняк гулял свободнее, а на стенах проступали смутные пятна от некогда висевших здесь гобеленов. И тут я увидела её — высокую, стрельчатую арку, заложенную грубой деревянной щитовиной. Но рядом, почти незаметная в тени, была ещё одна дверь, узкая и неприметная. Её железная ручка была холодна и покрыта рыжими подтёками ржавчины. Я нажала на неё плечом. Дерево, прогнившее по краям, с неохотой поддалось с тихим скрипом, и я шагнула внутрь.

Воздух ударил в лицо — не леденящей сыростью подвалов, а густой, спёртой теплотой, пахнущей прелой землёй, сухой гнилью и чем-то сладковато-горьким, как пыльца мёртвых цветов. Это была не просто комната. Это был застеклённый мир.

Оранжерея. Само слово казалось слишком пышным для этого места, но другого не было. Пространство было огромным, целое крыло, обращённое к югу. Его каркас — могучие рёбра из кованого чёрного металла, похожего на воронёную сталь, — поддерживал бесчисленные стеклянные панели. Многие из них были разбиты, зияя чёрными дырами на фоне свинцового неба, другие покрыты таким толстым слоем грязи и мха, что почти не пропускали свет. Сквозь эти грязные стёкла лился тусклый, рассеянный, зеленоватый полумрак.

Под ногами хрустели осколки стекла и сухие листья. Вдоль стен и посреди зала стояли гигантские кадки и керамические горшки, в которых, словной окаменевшие скелеты, торчали иссохшие, почерневшие стволы и ветви. Я подошла к одному такому «трупу» и легонько тронула ветку. Она рассыпалась в пальцах в труху с тихим, печальным шелестом. Здесь когда-то росли пальмы, лианы, диковинные кустарники с широкими листьями. Теперь это было царство смерти и забвения.

Но мой взгляд, привыкший видеть не катастрофу, а потенциал, скользил дальше. По стенам, меж рёбер каркаса, шли медные трубы, местами поросшие красивой зелёной патиной, местами — проржавевшие насквозь. Система полива. На потолке висели несколько колоссальных светильников — не простые шары, а сложные конструкции из хрусталя и бронзы, напоминавшие застывшие звёздные системы или соцветия гигантских механических цветов. Они были темны и безжизненны.

Сердце сжалось уже не от обиды, а от иного чувства — острой, пронзительной жалости. Не к себе. К этому месту. К той красоте и пользе, что здесь могли быть. Представила себе: здесь, в этом ледяном краю, за этими стёклами, мог звенеть ручей, пахнуть влажной землёй и зеленью, могли краснеть зимние томаты, колоситься пряные травы, цвести цикламены, чтобы хоть как-то скрасить бесконечную серость зимы. Это мог быть источник жизни, витаминов, просто радости для глаз. А вместо этого — склеп.

Я подошла к одной из медных труб, нашла вентиль, похожий на цветок. Попыталась его повернуть. Не сдвинулся ни на миллиметр, сросшись с трубой в единый ржавый монолит. Система полива мертва. Светильники мертвы. Но… я подняла голову. Каркас. Эти чёрные, мощные рёбра, уходящие ввысь. Они были целы. Не погнуты, не тронуты коррозией. Они ждали. Ждали годы, десятилетия. Как костяк великого зверя, ждущий, когда на него нарастет новая плоть.

От этой мысли стало одновременно безумно грустно и безумно… возбуждённо. Здесь была работа. Настоящая. Не борьба с людьми, а созидание. Восстановление.

Я прижала ладонь к холодному, грязному стеклу. И в этот момент случилось маленькое, личное чудо. Тучи за окном на мгновение расступились, и тонкий, острый, как лезвие бритвы, луч зимнего солнца пробился сквозь одно из немногих чистых стёкол. Он упал на каменную плиту прямо передо мной, ослепительно ярким золотым прямоугольником на фоне всеобщего унылого зелёного мрака.

Ноги сами подвели меня к этому световому пятну. В его тепле (иллюзорном, но таком желанном) стоять было почти физически приятно. И тут на меня нахлынуло. Не мысль. Воспоминание-ощущение. Тёплый паркет моей старой квартиры в Москве. Летнее утро. Солнечный зайчик, пойманный с помощью компакт-диска, прыгает по стене. Смех маленького племянника Миши: «Тётя Лена, поймай! Поймай зайку!». Я, взрослая и серьёзная, на четвереньках, гоняется за бликом по полу, а он хохочет так, что у него захватывает дух. Простота. Лёгкость. Свет, который был игрой, а не дефицитным ресурсом.

Боль от ностальгии была такой острой, что я физически согнулась, схватившись за край пустой кадки. Глаза наполнились предательскими, жгучими слезами. Я была здесь, в этом гробнице забытых надежд, а там… там шла жизнь, в которой меня больше не было.

Чтобы не разрыдаться, почти на автомате, сунула руку в карман нового платья. Пальцы наткнулись на холодный, гладкий предмет. Маленькое стальное зеркальце в простой оправе. Найденное в комоде моих покоев.

Я вынула его, открыла. Тускло блеснула полированная сталь. И тогда, движимая чисто детским, бессмысленным порывом — поймать кусочек того, ушедшего счастья, — наклонила зеркальце, поймала в него тот самый, редкий луч солнца. И направила отражённый солнечный «зайчик» на ближайшую стену.

Световая точка, яркая и живая, запрыгала по серому камню, перескочила на высохшую корягу в кадке, пробежала по слою вековой пыли… И на миг, чисто случайно, задержалась на одной из нижних хрустальных подвесок ближайшего потолочного светильника. На гранёном, покрытом грязью кристалле, висевшем, как мёртвый сосулька.

И случилось чудо.

Кристалл вспыхнул. Не ярко. Не ослепительно. Мягко, как светлячок в летней траве, как уголёк, на который дунули. Бледно-голубое, призрачное сияние вспыхнуло в его сердцевине и тут же погасло, едва луч сместился.

У меня перехватило дыхание. Всё внутри замерло. Сердце, казалось, остановилось, а потом заколотилось с такой бешеной