Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

хотя и привез с собой мастера по оружию, бывшего ландскнехта-наемника из Данцига Франца Хаальса. Герр Хаальс станет учить молодого графа впредь. Но нынешнюю его сноровку можно было узнать только в бою.

Наутро, в час, отводимый обычно для тренировки с мечом, Патрик Хепберн, выйдя во двор, обнаружил вместо Рона Хея епископа Брихина, который поджидал племянника, одетый в толстый стеганый дублет, и опершись на окованный железом деревянный меч. Без клерикального облачения хорошо стала видна отличная фигура несгибаемого Джона — одни жилы, мускулы, связки, ни грамма жира, тело воина, атлета, прирожденного рейдера.

— Ну-ка, вставайте в позицию… — пригласил дядя. — Посмотрим, на что вы годитесь в бою.

В росте они были почти равны, так что это был справедливый поединок, и Патрик охотно кинулся в драку, горя желанием отомстить дяде за все угрозы. Но он и предполагать не мог, что за плечами епископа — не один десяток разбойных рейдов в Приграничье, что противостоять его юношескому напору будет чуть ли не лучшая рука Лиддесдейла, потому что в бою один на один побить Брихина не мог даже тяжеловесный Болтон. Со стороны казалось, что Брихин не бьется, а танцует — так грациозны и точны были его движения; выйдя разве что на два-три шага из начальной позиции, он успел уже отпустить Патрику с дюжину ударов, каждый из которых проникал до тела, и каждый из которых он комментировал с точки зрения наносимой раны:

— Левое предплечье! Живот! Бедро! Снова живот… а вы вообще умеете держать клинок в руках, господин граф? Или прикажете засадить вас за прялку, ибо мужские искусства вам не по плечу? Грудь! Живот! Голова! Мои поздравления, вы убиты… куда⁈ Обратно в позицию, живо!

И так — раз от раза, удар за ударом, словцо за словцом. Он язвил племянника насмешкой, выводил из себя и тут же приканчивал, но Патрик снова и снова попадался в ту же ловушку раздразненного темперамента. А Брихин был по-прежнему невозмутим, саркастичен и точен, без усилий проходя его защиту насквозь. И только по блеску сощуренных глаз железного Джона можно было заметить, что от природы он ничуть не менее страстен и азартен, нежели племянник.

С Патрика уже градом сыпался пот, а епископ был почти свеж, словно вовсе не участвовал в драке.

— В позицию! В стойку гнева, граф, вы же сейчас в подходящем умонастроении, не так ли? Это вас не спасет, но тем не менее… работайте кистью, крепче, кому говорю! Не умеете драться — так учитесь слушать! В полумеч… вперед… вперед! Или вы боитесь⁈ Да в ваших жилах — снятое молоко, как я погляжу…

Патрик бросался на него снова и снова, как морские волны внизу — на скалу под замком Сент-Эндрюс. И, в точности, как те волны, разбивался о Джона Брихина вдребезги. Он старался и следить за техникой боя, которую демонстрировал епископ, и отрешиться от его комментариев, но это удавалось мало, и одновременно — улавливать дядины указания. От этих трех задач голова графа шла кругом. А если прибавить еще и то, что техника боя Брихина была лишена не только благородства, но малейшей порядочности по отношению к противнику… Патрику несколько раз пришлось уворачиваться от захватов и подсечек, которые имели отношение не столько к фехтованию, сколько к борьбе, и потому он упустил момент, когда Брихин подобрался совсем близко, поймал его меч гардой своего, а свободной рукой вывернул баклер из руки графа с такой силой, что, казалось, и саму руку Патрика выдернул из плеча.

— Ваше преподобие! — завопил, оказавшись без щита, Патрик в полном возмущении. — Дядя! Это против правил, это нечестно!

— Честно — когда ты жив, — парировал Брихин, отпуская родственнику последний удар, такой, что мальчишка не устоял на ногах. — В драке насмерть нет правил, племянник…

Он возвышался над Патриком, опираясь на тренировочный меч, и грудь его вздувалась и опадала, точно кузнечные мехи, а взгляд со странным выражением покоился на племяннике.

— Когда мне было несколько меньше, чем вам, — заговорил Джон Брихин, — я заработал от вашего деда этот вот удар… латной рукавицей… — он указал рукою в перчатке на скулу, по которой тянулся белый след старого шрама. — За то, да будет вам известно, что дал побить себя на палках двоим старшим братьям. Лорд-адмирал был в бешенстве и орал, что, уж конечно, семя его ослабло, когда он зачал меня — где это видано, чтобы Хепберн, будучи жив, дал себя побить кому бы то ни было, пусть даже брату… и, видит Бог, я запомнил этот урок! И больше ни один из братьев не мог коснуться меня и кончиком меча, чего бы мне это ни стоило!

— А мой отец… — начал было Патрик, но дядя Джон перебил его все тем же спокойным холодным тоном:

— Ваш отец встал тогда между мной и графом Босуэллом, что было весьма рискованно, даже для первенца… поэтому я остался жив. Поэтому я здесь. Поэтому вы каждый божий день будете вставать в позицию против меня до тех пор, пока не начнете валиться от усталости… и перестаньте, ради Христа, драться с этим тщедушным Хеем. Выбирайте себе противников на два-три года старше. Только это и имеет смысл. А завтра, пожалуй, я возьмусь за настоящий бастард — это все игрушки для малых детей, не для мужчин…

Он отбросил деревянный меч прочь и, не глядя на племянника, пошел к себе в башню. Патрик, сидя на земле, смотрел ему вслед с самыми смешанными чувствами.

Но они не успели померяться силами на настоящих мечах, ибо на следующий день в Сент-Эндрюс прибыл Патрик Хепберн Бинстон, епископ Морэй. И триста его кинсменов в придачу.

20

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — пробормотал Брихин как бы про себя, когда весть достигла замка. — Которое у нас число, граф?

— Двадцать восьмое ноября…

— А у него есть чутье, у этой толстой скотины… что вам говорит эта дата?

— Девять дней старому Джону, — непонимающе отозвался Патрик.

— А если подумать вперед, про послезавтра?

— Андреев день.

— Вот и я об этом. Очень умело кузен выбрал время для посещения.

По прибытию Морэй немедленно направился в замок, но во въезде ему было отказано. Когда же епископ принялся неистово негодовать, сторожа Воротной башни довели до его сведения, что юный приор Сен-Эндрюса все эти