Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Они пришли?

— Нет, они стоят в черте города, думаю, мы найдем их поблизости от собора, — Брихин повел племянника вниз, в приоровы конюшни, но уверенно миновал стойло Каурого, и остановился там, где Патрик менее всего мог ожидать. Кликнул Однорукого Тома:

— Чей это конь?

— Покойного приора, ваше преподобие.

— Что ж, подойдет, — кивнул Брихин. — Не застоялся, вы прогуливаете его? Ну-ка, седлайте его для графа Босуэлла!

Глаза Патрика округлились. Старый Джон справлялся с этим белым чудовищем не без труда, но то было для старого приора делом принципа, а Патрика прозрачные, в красную сеточку сосудов глаза огромного коня всякий раз приводили в трепет, который мальчишка менее гордый честно назвал бы страхом. Кроме того, известно было, что жеребец дважды пытался оттяпать конюхам руки за невежливое обращение, а один раз ему даже удалось. А тут этот его новоиспеченный дядя собирается посадить Патрика на Раннего Снега верхом! Патрик сглотнул слюну и приготовился к битве. Ему и в голову не могло прийти, что безопасность коня для графа на данный момент была для Джона делом второй степени, потому что, если Белая лошадь Хепбернов сбросит наследника, то им всем так и так не выжить. И поэтому-то юный граф Босулл не мог, не имел права впервые появиться перед Хепбернами на коне какой-либо другой масти, будь их хоть тысячи, разномастных, в конюшнях покойного приора.

Не сказал Джон Хепберн племяннику и того, что бинстонские уже безо всякого стеснения орали: «сын шлюхи!».

Не то, чтобы они с конем договорились, но Ранний Снег терпел седока и даже не пытался ни сбросить его, ни укусить, за что Патрик был ему несказанно признателен. На пересечении Северной и Южной улиц, на площади близ собора, дядя и племянник и впрямь нашли, что искали. Свора чужих волынок рвала уши, будто стая фальшивящих банши.

— Экая тварь этот Морэй! — процедил Брихин сквозь зубы. — Это же «Бег белой лошади»!

— Что? — не понял Патрик.

— Как что⁈ Это твой пиброх, черти б его взяли совсем, жирного мерзавца…

Площадь была запружена народом — не продохнуть. Студенты и горожане собрались посмотреть на единоборство епископов. Над площадью реяли штандарты бинстонских, украшенные пятиконечной звездой. Но младший викарий собора в память старого Джона отказался открыть двери Морэю и допустить того в часовню Регулуса, чтобы в шествии вынести мощи святого — все дожидались приора.

Джон Хепберн, не меняясь в лице, резал своим конем толпу, как нож — мягкое масло, Патрик и свита следовали за ним. По мере приближения замковых Хепбернов к Бинстонам, городской народ начал рассеиваться, и к центру площади они уже оказались только своей фамилией, Хепберны против Хепбернов.

— Доброго утра, кузен Морэй! — прозвучал над головами бойцов холодный голос железного Джона. — Благоволите освободить дорогу!

— И вам того же, кузен Брихин, — отвечал Морэй, осклабясь. — Но что за срочность?

Они представляли собой разительный контраст — Джон Брихин, в простой полотняной черной сутане, под которой, Патрик догадывался, тоже прячется кожаная со сталью безрукавка рейдера, из всех украшений — только нагрудный крест, был видом суров, как первые рыцари христианства, давшие обет бедности и послушания. Тонзуру на рыжеватых волосах прикрывала маленькая круглая шапочка, чресла опоясаны алым епископским поясом, отчего Брихин казался разрезанным надвое — кентавр, кондотьер, завоеватель.

22

Патрик Бинстон Морэй, напротив, предстал в полном парадном облачении своего сана: шелковая фиолетовая сутана, алый пояс, митра, мантия, все лучшего качества, сплошь покрытое камнями и золотым шитьем. С груди его посверкивало драгоценностей на приличное состояние, пальцы, перебирающие поводья коня, были унизаны перстнями так, что едва сгибались. Младший паж его был одет богаче, чем Брихинский епископ… Но если Морэй умело выбрал время поединка, то Брихин со вкусом его обставил, и именно он, невзрачный на фоне сияющего племянника и разодетого кузена, являлся распорядителем всей пьесы.

— Люди ждут приора — приор прибыл, — коротко отвечал Брихин. — Освободите дорогу, родичи, пора начинать шествие…

— Не знаю, о ком ты говоришь, Брихин, — возразил Морэй. — Старый Джон умер, насколько мне известно, а что до так называемого нового приора… Твой дед не имел права завещать город кому попало.

— Полагаю, у тебя не было бы возражений, завещай он дело тебе? — улыбнулся одними губами Брихин. И, прежде чем противник успел ответить, продолжил. — Не думаю, что ты подходишь на эту роль, кузен Морэй… не думаю также, что Сент-Эндрюс будет доволен таким приором, как ты. Твои подвиги здесь помнят еще со времен студенчества. Мой племянник юн, однако добродетели его юного возраста превышают пороки твоего зрелого, что же до мудрости… так она приходит с опытом.

Его слова потонули в одобрительном гуле горожан. Купечество и юриспруденция понимающе переглядывались, кумушки и девицы тянули шеи, рассматривая молодого графа — белокурый Босуэлл был видом и осанкой принц крови, восседающий на белом коне старого Джона, изящный, с тонкими чертами лица, большеглазый, с упрямо сжатым маленьким ртом. Патрик слишком разительно отличался от тезки, от его расплывшихся телес, от складок жира, перетянутых фиолетовым шелком сутаны, и оттого еще более омерзительных — несмотря на рост, вес, богатство облачения, властные манеры Морэй не имел и десятой доли того сдержанного достоинства, что его юный белокурый кузен. Граф напоминал прелестную фреску из тех, что горожане каждое воскресенье наблюдали на крутом своде собора, отроки в пещи огненной или юность Иоанна Крестителя, словом, был нездешний, далекий и почти совершенный в своей полудетской красоте… правда, думал в этот момент он только о том, как бы не свалиться с коня.

На груди его тяжко сияла рубинами фамильная цепь Босуэллов.

— Стоит ли ждать сошествия опыта в сосуд, столь непрочный? — усмехнулся Морэй. — Жизнь ребенка — что летний цвет, прошла чума, и нет его. Опыт зрелого человека — вот что нужно здешней городской управе.

— Опыта в делах управы тебе, кузен, уж точно, не занимать… Не о тебе ли, Патрик Бинстон, рассказывают, что ни одна девица не выйдет от тебя с исповеди непорочной? — продолжал спрашивать Брихин небрежным тоном, словно о пустяках. — Слыхал я также, что и монахини в графстве Морэй, что ни месяц, рожают не