Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Ваше преподобие, а разве я давал обет смирения плоти?

— А разве я вас об этом спрашивал, граф?

Патрик подчас ненавидел короткую усмешку на холодном лице, от которой в уголках глаз на миг вспыхивала ирония, гримаса эта начинала сниться ему по ночам.

Завтрак прежде подавали по рассветному часу, ныне отменили вообще, обед бывал не позже десяти часов, но на всю церемонию — а на полной церемонии настоял именно Брихин — уходило еще до часу живого времени. Подъем, молитва, бадья с теплой водой, сорочка и чулки, согретые на каминной решетке, пинта теплого эля, кусок ячменного хлеба, выезд в поле, мечевой бой, переодевание, два часа уроков, только затем — обед. Мажордом дважды возглашает в холле, далее к столу спускаются хозяева замка и их гости. Льняные скатерти увлажнены, уже натянуты на столы, кресла Брихина и Патрика — за верхним из них. Вносят воду для омовения рук, у буфета занимают свои места резчик, кравчий и омыватель, полные достоинства, в строгом согласии каждого движения, словно в фигуре танца. А есть уже хочется так, что, кажется, быка целиком сожрешь, но быка по постному времени не положено. Сегодня пятница, поэтому камбала, и лосось, и угри, и на сладкое только моченые яблоки, в которых, к слову, железный епископ также себе отказывает. И паштет, запеченный в пироге, и похлебка из копченой сельди на сливках, и белый хлеб с тонкой хрустящей корочкой. Но есть немыслимо, пока не прочитана молитва, не получено благословение, пока блюда, одно за одним вносимые в зал, не прибудут все, не будут выставлены на буфете, дабы пробующий одобрил вид, запах и вкус… умопомрачительный аромат уже струится от той похлебки, и слюна затопляет кончик языка, и льется в бокалы разбавленное, подогретое со специями вино, и синий цвет пузатого, шершавого стекла смягчает собой плещущуюся в нем алость крови… Блюда перед Патриком и Рональдом опустошались со скоростью противоестественной, Брихин смотрел на это, посмеиваясь — ему доставляло удовольствие наблюдать их насыщение, как если бы тем самым он насыщался сам. И манеры, Господи ты Боже мой, манеры! Это была головная боль похуже греческого для графа в те поры — не потому, чтобы куртуазность поведения давалась ему с трудом, а потому что в муштре милорд епископ не знал себе равных, а при оплошности бывал так зол на язык, что лучше бы оплеуха, право слово. Брихин называл это «вытравить скотника из лорда», но, казалось, то, с чем он борется таким образом, живет на самом деле отнюдь не в теле племянника. Джон Хепберн выступал Пигмалионом, без любви, но со тщанием вылепливая из подростка мужчину: хладнокровного, сильного, мощного, однако и в каждом движении изящного. Он же научил юношу прилично кланяться по-французски, сгибая одно колено, и отточил умения старого, доброго поклона шотландского. Повадка за столом и в седле, с пером в руке и с мечом, с лютней и в танце — все подвергалось разбору самому тщательному. Взбунтовался Патрик только на лютню, сказав, что готов обменять это занятие на любое иное, пусть даже в двойном объеме. Зря сказал — получил от дяди еще и преподавателя итальянского, в двойном объеме, конечно же.

— Зачем мне столько всего⁈

— Большинство наших соседей в Приграничье вместо подписи под бондом поставит печать — и крест, это верно, но вы, граф — дело иное. Ваше место — в первых рядах на церковной службе… и не там только.

Брихин требовал совершенств ума, тела и духа, но и про материальные блага не забывал также —призвал в замок портного и щедро вскрыл сундуки покойного приора на новое оперение для наследника семьи, парень явно перерастал свои тряпки быстрей, чем снашивал. В отношении покойного к правнуку в последний год было много небрежения, печального по своей природе, ибо где угасает разум, там чувства не в состоянии выправить дело, а вот молодому Джону Хепберну до всего было дело, он сам обсуждал с портным приемлемые цвета и фасоны, выказав при том немалую наблюдательность в обычаях и модах света. И да, в самом деле прислал аптекаря с маслом чабреца для отдушки исподнего, сам же Патрик, испробовав, затребовал еще и толченый корень фиалки.

26

— Он вообще спит когда-нибудь? — спросил как-то о дяде у Патрика Рональд Хей.

— Ну… не знаю. Не проверял.

Сам Брихин в те часы, когда не был занят с племянником, молился, читал, писал, принимал горожан по делам приората, а также поддерживал обширную переписку с родственниками.

— Клопов подсобрать, что ли, — мечтательно предложил милорд Хаулетт, — проверить…

Хаулетт Хей не был замечен в открытом противостоянии епископу, ибо хотел дожить в замке столько, сколько ему еще повезет учиться в колледже, однако и особой симпатии к молодому Джону не испытывал. То же самое можно было сказать и о Брихине, который, как с равным, разговаривал только с Хантли, а что до Хея, так обычно смотрел сквозь него. Разве что одарил пару раз одобрительным словом его греческий — всегда греческий! Трое молодых людей при встречах проводили вечера куда приличней, чем во времена оны. Крик неясыти более не пугал по ночам почтенных горожан Сент-Эндрюса. Вот и теперь Хантли и Босуэлл играли в кости на низком столике, установленном возле камина, а Хей, прислонясь к стене, наблюдал за ними. Сидели бы и на полу, так свободней, как игрывали, бывало, раньше, не теперь, под надзором железного Джона. Игра обычно длилась недолго — не более, чем на десять крон, предел, строго установленный для Хепберна дядей. Хей не играл никогда, не имея ни гроша за душой, разве мог поставить в залог обед или ужин, но Гордона залоги подобного рода интересовали мало, а Хепберн не унижался лишать милорда Хаулетта кормежки. Азартной игры в целом Брихин не порицал, но и не поощрял, хотя, конечно, она была куда как безобидней, чем разбойные выходки прежних дней.Вот и сейчас, прохаживаясь по холлу в раздумьях, железный Джон на миг задержался возле этих троих.

— Охота вам, граф, — обронил Брихин в сторону Хантли, мимоходом ткнув кулаком племянника между лопаток, чтоб держал спину, — тратить время жизни на пустые забавы… собственноручного письма вашей милости без помощи секретаря не разобрать, а когда вы, к примеру, последний раз брали в руки книгу?

— Не столь уж пустые, милорд епископ, — бойко отвечал Джорджи, встряхивая стаканчик. — Что до