Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

чтения и письма, так на то есть именно секретари… и клерки! А суетные забавы эти — самое что ни на есть пристойное занятие при дворе Его величества, куда я рано или поздно вернусь… скорей, рано, судя по известиям от графа Ангуса. Письмо и чтение! — Джорджи фыркнул. — Да разве отрада они настоящему мужчине!

— Вот как? Какие же развлечения годятся настоящему мужчине, граф Хантли, помимо высокомудрого перекладывания карт и увлекательного метания костей?

— Клеймор, седло и…

Стаканчик с грохотом опустился на столешницу, кости выкатились, а Хей пересчитал очки прежде, чем Гордон успел взором окинуть розыгрыш.

— И бабы! — весьма авторитетно заключил Джорджи. И тотчас жгучая зависть к противнику показалась в его лице. — Ну, и везучий же ты!

Патрик хмыкнул, крона перекочевала в его кошель.

Когда голос сломается, младший из птенцов заговорит баритоном. В глазах Брихина танцевали искорки, он стоял, возвышаясь над юнцами, заложив руки за спину, подобный изящному изваянию на фасаде собора.

— Вот дана тебе жизнь от Господа, и что ты желаешь сделать с нею? — сказал негромко, вполголоса.

Епископ определенно думал о своем, но Джордж решил, что вопрос обращен к нему лично:

— Ну… — Гордон склонил кудрявую голову к плечу, размышляя. — Ну, положим, я бы хотел изрядно приподняться при дворе. И чтобы король любил меня, как в прежние времена. И чтобы сам себе голова — никаких опекунов. А еще чтобы постных дней выдавалось числом поменее… ибо от пуза пожрать охота не только по престольным праздникам.

Джон Хепберн, отводя взор от горца, улыбнулся той из своих улыбок, по которой никогда не скажешь, что же он думает. Племянник рос, как на волшебном зелье, этой зимой, новый дублет уже короток в рукавах, и это видно сейчас, когда он тянется бросить кости, и в движениях — резвость и непосредственность щенка гончей, жеребенка до полугода. Брихин вспомнил, как жестоко каралась его собственная непосредственность в том же возрасте в прежние времена и чуть поморщился. Теперь он отпускал вожжи порой именно поэтому — назло бывшим воспитателям, хотя ничего уже не исправить и не вернуть.

— А вы, — спросил он, — граф Босуэлл? Чего желаете в жизни?

— Чтобы меня любили, — отвечал Патрик Хепберн без заминки, поднимая на дядю яркие синие глаза.

Давно не стриженная светлая грива просилась под руку цирюльника, умыт теперь начисто и причесан каждое утро, но каждый вечер прядь на лбу выбивается, виснет своевольно над левой бровью — как излом в характере, как линия в судьбе. Епископ смотрел на него долго, но отвечал кратко:

— Господь любит всех.

— О да… само собой, ваше преподобие. Но я хочу любви не от Господа… не только от Него одного.

— А вы имеете основания ожидать любви от кого-то еще? Что ж… возможно, у вас и получится. Сильных мира сего толпа любит обычно за их изъян… и он есть у вас.

— Какой же?

Право, Патрик ожидал любого ответа, но услыхал совсем неожиданное:

— Ваша красота и есть ваш изъян… ваш порок. Несите его с гордостью. С достоинством.

И отвечал дяде прежде, чем озаботился прикусить язык:

— Иногда мне кажется, что вы меня ненавидите.

— Вам кажется. Не имею привычки столь впустую расходовать свою жизнь — на ненависть.

Их скрещенные взгляды разорвал внезапный вопрос — ибо Рональд Хей в присутствии епископа обычно держался в тени:

— А обо мне вы что-нибудь скажете, ваше преподобие?

Неудачный момент, чтобы встревать между Хепбернами.

— О вас? О вас, милорд Хаулетт, хотелось бы умолчать. Тем более, что тонзура скрывает всё, также и то, что вы знаете о себе сами. Ваша жизнь уже истрачена — на годы вперед, до смерти самой, если случится принять постриг — как о вас говорят.

Хей побледнел и отступил к стене.

Джон Брихин проводил его взглядом, казалось, он чуть смягчился:

— Можете брать уроки у герра Хаальса, если пожелаете, Рональд. Имею основания полагать, они вам понадобятся.

Слышно было, как потрескивает в камине поленце, Джорджи забыл кинуть кости, Патрик ошибся с очередностью хода.

— Чревоугодие, сладострастие и жестокость, — Джон Брихин, прежде, чем отправиться к себе в башню еще раз окинул взором троицу, обернувшись в высоких створчатых дверях, распахнувшихся перед ним. — Отрадно… в грядущем мне будет, о ком помолиться, лорды.

27

К весне он ослабил хватку — или наведя порядки свои и в малом, или произошла неуловимая перемена в отношении, мгновения которой и причины Патрик Хепберн уловить не успел. Но младший дядя убавил яда в голосе, столь ощутимого по первости, стал несколько более живым. К весне новые звуки, запахи, виды заполонили Сент-Эндрюс — цитадель на обрыве ожила и встряхнулась от сна, вскоре старые деревья в глубине двора, вдоль галереи под часовней, покроются молодой листвой. К весне обманчиво подобревший дядя придумал новую каверзу. Как-то утром он вломился в покои племянника сразу после того, как тот вернулся с прогона на Раннем Снеге — и млел в бадье, отмокая от пота конского и собственного, отдыхая в теплой воде, МакГиллан растирал ему плечи… мощная широкая кость всей породы Хепбернов, не доставшаяся Джону Брихину вовсе. Эту картину епископ обозрел со своеобычной иронией, привычно проверил наличие частого гребня и золы розмарина на столике у постели и молвил:

— Бадья для хворых детей и беременных женщин, мужчина моется холодной водой — и проточной.

На другое утро — весеннее, но неласковое — Патрик Хепберн, ошеломленный открывшейся ему перспективой и тем, что она ранее не приходила в голову, уже спускался через северную калитку замка туда, под обрыв, на обнаженные отливом песчаные отмели. Плавать! Лезть в это море, полное селки и русалок, которые, как известно, бодро охотятся за каждой христианской душой в их владениях! Морщась, ежась, он разоблачился до рубахи, раздумывая, где бы оставить для оберега холодное железо…

— Так будет противнее, — предостерег его дядя, — когда к телу липнет мокрая тряпка, холод на воздухе увеличивается вдвойне. В мои планы не входит уморить вас лихорадкой… нагишом!

Вход в набежавшую волну по колено был словно ожог — ледяной, но оттого не менее жгучий, и вот замедлил, собираясь с духом.

— Если бы вас, граф, учили плавать, как меня… — Брихин коротко, неприятно рассмеялся. — Ну же, это не страшней нашего кузена, право слово.