Принц Дракон и ведьма с Запада - Мила Дуглас

Я взяла и плюнула ему в лицо.

И Ксев сломался окончательно.

Он впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего общего с нежностью. Это был укус, битва, попытка стереть грань между ненавистью и чем-то другим. Мои зубы тут же впились в его нижнюю губу — сильно, до крови. Медный привкус заполнил рот, и от этого желание стало только острее.

Я царапалась. Серьёзно, мои ногти оставляли глубокие борозды на его спине, на плечах, на груди. Он чувствовал, как по коже течет кровь, и это было правильно. Это было честно. Я не сдавалась, не прогибалась, не становилась жертвой — я дралась. Как равная.

— Ненавижу, — выдохнула я ему в рот, кусая снова.

— Наконец-то! Хочу тебя снова, — ответил он, рванув ткань моего нового платья. Чтоб его!

Я осталась в одной сорочке — тонкой, просвечивающей, под которой угадывалось каждое движение. Моя грудь вздымалась, соски затвердели от холода или возбуждения — какая разница. Ксев накрыл их ртом по очереди, вбирая в себя, посасывая, покусывая, пока я не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его волосы.

— Сильнее, — прошипела я. — Не смей быть нежным, слышишь? Я не вынесу, если ты сейчас будешь нежным.

— Я и не собирался.

Ксев развернул меня, прижал лицом к стене, задрал сорочку до талии. Я была уже совершенно мокрая, готовая, и когда он вошел — резко, глубоко, одним движением — и мы оба закричали. От боли? От удовольствия? Уже не разобрать.

Ксев вбивался в меня с яростью разъяренного зверя, а я отвечала каждым движением, подаваясь навстречу, в такт его движениям. Мои стоны смешивались с его рычанием, в камере пахло потом, кровью и чем-то первобытным, древним, что было сильнее любых слов.

— Я затрахаю тебя до обморока, ведьма, — прохрипел он, сжимая мои бедра до синяков.

— Попробуй, придурок, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Посмотрим, кто кого.

Ксев перевернул меня, уложил на холодный камень, набросился сверху. Я обвила его ногами, впиваясь пятками в поясницу, заставляя войти глубже. Мои руки скользили по его спине, оставляя кровавые следы, мои зубы впивались в плечо, и это было так правильно, так чертовски правильно, что Ксев забыл, кто он, где он, зачем он здесь.

Осталась только я. Только мое тело под ним, только мой запах, только мои крики, когда оргазм накрыл нас одновременно — волной такой силы, что на миг потемнело в глазах.

Ксев рухнул рядом, тяжело дыша. В камере повисла тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием. Я лежала на камнях, разметав руки, и смотрела в потолок. На моем теле снова расцветали синяки — его следы, его отметины. На его спине кровоточили царапины — мой ответ.

— Знаешь, — вдруг сказала я тихо. — Мила говорит, что никогда не думала, что она может умрет в фэнтези. В ее книжках она представляла всё иначе. Там были эльфы, красивые платья и герои, которые спасают мир. А тут... — я слабо усмехнулась. — Тут мы с ней вечно голые или в разорванном платье, все тело в синяках, воняем подземельем и трахаемся с принцем, который достал до печенки. Жизнь — та еще шутница.

Ксев молчал. Он просто лежал и слушал мой голос, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от жалости — от осознания, что я настоящая. Что он видел правду. Что я не вру. Что королева Лия тоже права. Что я, женщина — не та, что убила Эдриана. Что я — просто жертва, запертая в чужом теле и в чужой войне.

Он встал, молча набросил на меня свой плащ, который каким-то чудом еще держался на плечах, и вышел, не сказав ни слова.

Через несколько мгновений в камеру принесли новое платье. Теплое, шерстяное, удобное. Ай да принц!

***

Утром я проснулась от странного ощущения — будто за мной наблюдают. В камере никого не было, но на полу стояла небольшая глиняная плошка с пахучей мазью, кувшин чистой воды и одеяло с новым тюфяком. Рядом — краюха хлеба, завернутая в ткань, и яблоко.

Ксева не было. Только этот молчаливый набор, говоривший больше любых слов.

Я смотрела на мазь, и по щеке катилась слеза, которую не могла остановить. Не от боли. А от того, что впервые за всё время моей жизни кто-то проявил заботу. Пусть молча, пусть через силу, но проявил.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — кажется, лёд тронулся.

— Или мы просто обе сошли с ума, — ответила я, размазывая слезу по щеке. — Но... спасибо. Ему. И тебе.

— Не за что, дуреха. Мы же теперь одна команда. Но ему не говори спасибо, пусть мучается, злодей.

Я взяла плошку с мазью, вдохнула запах трав и почему-то улыбнулась. Искренне, тепло, сквозь слезы.

В это время Ксев сидел у камина и смотрел на свои руки. Руки, которые шлепали, царапали, сжимали — и которые сегодня утром, дрожа, поставили плошку с мазью у моей двери. Он не понимал, что с ним происходит, и при этом не хотел это останавливать. Не хотел убирать метку и искать пути как избавиться от невыносимой ведьмы.

— Не смогу без твоей ненависти, ведьма, — прошептал Ксев.

И в ответ, через связь, пришло тёплое, слабое, почти невесомое: «Знаю. Я тоже не смогу. Но, кажется, вместе как-то легче. Да?».

Ксев замер. А потом его лицо тронула почти незаметная хитрая улыбка.

Глава 11. Некромантия чувств

Всё началось с того, что я проснулась с чужой песней в голове.

Не той, что Мила напевала под нос, когда думала, что я не слышу. И не колыбельной, которой мать когда-то укачивала меня в другой жизни, пахнущей полынью и лунным светом.

Песня была чужой. Старой. И воняла гарью.

— Белинда приходила, — позвала я Милу, но внутри было тихо. Моя соседка по телу спала, свернувшись где-то в глубине сознания, и даже не шевелилась.

А песня звучала. Тягучая, на древнем наречии, слова которого я не понимала, но которые заставляли ныть зубы и вибрировать метку на запястье. Я села на тюфяке, прижимая к груди Редиску, и вгляделась в темноту камеры.

В углу, там, куда не доставал свет факелов, лежало то, чего вчера точно не было.

Зеркало.

Маленькое, ручное, в оправе из почерневшего серебра. Я не прикасалась к нему, но