Опьяненная любовью - Рокиа

— Ты ждешь его, не так ли?

— Рано или поздно он вернется, я в этом уверена.

— Поэтому ты не уезжаешь отсюда? Несмотря на то, что здесь всё разваливается, несмотря на то что район небезопасен… ты ждешь, когда он вернется.

Я смотрю прямо на него. — Я думаю о том дне, когда он придет сюда и не найдет меня. Я не могу так с ним поступить. Я буду стоять здесь. Знаешь, Артур, я умею ждать.

Артур

Она вытирает слезы тыльной стороной ладони, а румянец на её щеках становится всё ярче. Она начала плакать, даже не заметив этого. «Насколько же глубоким может быть её одиночество?» Все эти годы она страдала одна, у неё нет ни братьев, ни сестер… нет никого. Она дует на чашку и делает глоток обжигающего чая. В её глазах всё еще стоят слезы, но она молчит, устремив отсутствующий взгляд на скамейку.

«Кто знает, сколько воспоминаний связано с человеком, у которого самих воспоминаний больше не осталось».

— Хочешь, приведем её в порядок вместе?

Её голубые глаза мгновенно устремляются на меня. — Папину скамейку?

— Мы можем покрасить её и поставить в саду. Если твой папа увидит её со стороны, он сразу её узнает. Тебе так не кажется?

Она молча кивает. Я бы отдал что угодно, лишь бы понять, что творится у неё в голове. Она вечно борется сама с собой, погруженная в навязчивые мысли, которые держат её в оцепенении, вдали от остального мира.

Я встаю. — В какой цвет её покрасим?

Она ставит чашку на стол и подходит к скамейке. — Не знаю, мне всё равно… наверное.

Я беру банки с краской, валики и непромокаемую пленку. — Какой твой любимый цвет?

Она моргает. — Мой? — Она прикладывает руку к подбородку, будто этот вопрос ей никто никогда не задавал. Я киваю.

— Лиловый, — шепчет она едва слышно, словно это какая-то тайна.

— Лиловый, — повторяю я, очарованный чистотой её черт.

— А… твой?

— Лазурный, — улыбаюсь я. — Как небо.

Я расстилаю пленку на земле, ставлю скамейку в центр и беру наждачную бумагу. Прежде чем красить заново, нужно содрать старую краску, поэтому я начинаю с силой тереть дерево. Она несколько секунд наблюдает за моей работой, затем берет другой кусок наждачки и начинает тереть с другого боку. Вместе дело идет быстрее, и когда мы заканчиваем, я достаю банки.

Я смешиваю в ведре фиолетовый с белым, пока не получается оттенок, максимально похожий на лиловый. Лавиния внимательно следит за каждым моим движением. Раскрасневшиеся щеки и сияющие от волнения глаза — это самый чистый образ, который я когда-либо видел. Я протягиваю ей кисть, чтобы перемешать краску. Она берется за неё обеими руками, чтобы сделать полный круг, и я с трудом сдерживаю смех.

Она поднимает глаза. — Ты надо мной смеешься?

Поразительно: кажется, она витает в облаках, но стоит мгновение — и она уже обижена.

Я вскидываю руки в знак капитуляции. — Вовсе нет. Глядя на этого медвежонка у тебя на пижаме, никто бы не посмел.

Она прищуривается, вытаскивает кисть из ведра и невозмутимо проводит ею по моей руке. — Это тебе наказание.

Я беру другую кисть, макаю её в белую краску и направляю на неё. — Ты посмела испачкать принца, Лавиния?

— Нижайше прошу прощения за то, что испачкала вас, сейчас исправлю. — Она проводит кистью по моей футболке. — Ой, какая я неловкая! Слабая улыбка освещает её лицо, до этого искаженное болью.

Я заключаю её в объятия, и её нежный аромат наполняет мои ноздри. Быстрым жестом я мажу её щеки — по полоске на каждой.

— Теперь ты похожа на бродячую кошку.

Она дуется, хмурит брови, и я даю ей ускользнуть. — Ты не можешь применять ко мне свою силу.

— Принц может нарушать правила.

Она закатывает глаза и фыркает. — Ты только что закатила глаза перед Его Величеством?

— О боже, теперь мне отрубят голову! Что же делать, молю вас о прощении…

Я прижимаюсь губами к её лбу и оставляю короткий поцелуй. Аромат её кожи дурманит меня. Лавиния замирает. Её голубые глаза избегают моих, а щеки снова вспыхивают. Я улыбаюсь, видя её реакцию.

Она отстраняется и откашливается. — Нам… нам надо красить…

Есть что-то, чего она боится, что-то, что заставляет её отстраняться и мгновенно «гаснуть». Словно она заставляет себя не переступать невидимую хрупкую границу.

Лавиния

— Ты готова?

Он открывает дверь дома, включает свет в саду и идет на задний двор. Я следую за ним, и сердце колотится где-то в горле. После того как мы закончили красить, он запретил мне подходить близко. Он вынес скамейку на улицу и оставил сохнуть.

Я сворачиваю за угол сада — и вот она: лиловая скамейка стоит на траве. Он поставил её на то же самое место, будто знал. Глаза мгновенно увлажняются, и дрожь пробегает по спине. Я закрываю глаза и снова открываю их: передо мной возникает образ папы. Он поднимает глаза от книги и улыбается.

«С возвращением, Лавиния. Я тебя ждал. Как дела в школе?»

Слеза катится по щеке. Я сажусь, провожу пальцами по поверхности, и воспоминание об отце согревает меня. Сжимаю края скамейки. Всё точно так же, как было при нем.

«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»

Его голос эхом звучит в моих ушах, и я зажмуриваюсь. С того самого дня я не могла прикоснуться к этой скамейке — она была символом его ухода, шрамом, который я не могла принять, поражением, которое было слишком горьким, чтобы его признать. «И вот я здесь, папа. На скамейке. Сижу на твоем месте. Твой запах — в каждом атоме вокруг меня, и море воспоминаний заставляет моё сердце биться».

— Лавиния.

Голос Артура заставляет меня поднять взгляд. Золотистые кудри падают ему на лоб; он опускается на колени передо мной.

— Он тебя любил.

«Ты же это знаешь?»

— Ты же это знаешь? — шепчет он.

Улыбка, которую я не в силах сдержать, полная слез и страха, расцветает на моем лице.

— Знаю, — бормочу я сорвавшимся говором.

Артур отвечает мне улыбкой — сияющей и теплой.

Глава 8

Лавиния

«Погодные условия на этой неделе будут только ухудшаться. Ожидается наводнение, сопровождаемое проливными дождями. В северных городах многие дома уже затоплены; рекомендуем вам укрыться в безопасном месте».

По всему ресторану проносится ропот жалоб. Новости по телевизору становятся всё мрачнее; кажется, в ближайшие дни нас ждет настоящий