Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

любимой дочери, – с горечью в голосе продолжил князь Голицын. – Но жизнь, к счастью, не останавливается. И мы не позволим этой ужасной трагедии омрачить день, который должен стать светлым. Мы почтим память об Аглае минутой молчания, но затем продолжим подготовку к балу. Она, я уверен, не хотела бы ничьей скорби.

Михаил Александрович кивнул стоявшей у буфета экономке. Та с каменным лицом поклонилась.

– Анфиса, – распорядился князь громче, возвращаясь к деловому тону. – Пошли немедля верхового в деревню. В участок. Пусть доложит о несчастном случае. Чтобы к обеду всё было улажено и оформлено как следует. – Он снова посмотрел на дочь, и его взгляд смягчился. – Нельзя допустить, чтобы это испортило праздник. После полудня начнут прибывать гости. Никаких лишних разговоров, никакой паники. Ясно?

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – без возражений отозвалась экономка, словно смерть Аглаи нисколько её не трогала.

Улажено. Будто речь шла не о гибели человека, а о досадной поломке дверного замка или прохудившейся крыше. Официальная версия была озвучена. Приказано в неё верить. И весь дом, затаив дыхание, подчинился. Не столько из страха или солидарности, сколько из желания поскорее вернуться к иллюзии благополучия.

Завтрак тянулся в невыносимом молчании, которое нарушал лишь стук приборов и приглушённое позвякивание чашек. Наконец, когда стало ясно, что никто больше не в силах это выносить, Голицын отложил салфетку.

– Дорогие дамы, позвольте вас побеспокоить, – с натужной мягкостью обратился он к смолянкам. – Я знаю, сегодняшний день начался с тяжёлого удара. Но я прошу вас сердечно, как неравнодушный отец, а не князь, постарайтесь отвлечь мою Венеру. Ей сейчас как никогда нужна поддержка подруг.

Ирецкая, сидевшая с невозмутимым, но скорбным видом, повернулась к нему.

– В подобной просьбе, Михаил Александрович, нет нужды, – с гордостью произнесла она. – Мои воспитанницы – не просто одноклассницы. Они дружная семья в стенах института и поддерживают друг друга в радости и горе без всяких напоминаний.

Князь, казалось, был искренне тронут её словами. Варе даже почудилось, что его глаза увлажнились в приступе сердечной признательности.

– В таком случае я спокоен. Благодарю вас, Марья Андреевна.

Общество стало медленно расходиться. Старшие гости – Бражников, Дашков и Гаркевич – удалились в гостиную, где, судя по всему, собирались устроить партию в карты, чтобы рассеяться. Институтки, окружив Венеру верной стайкой, повели её в зимний сад – под предлогом полюбоваться на иней на стёклах. Варя двинулась вместе со всеми, но на полпути вдруг остановилась.

– Mon Dieu! – воскликнула она, за что немедленно получила осуждающий взгляд Ирецкой. – Я, кажется, платок в столовой оставила. Ступайте, я вас догоню немедля.

Она развернулась и пошла обратно по пустеющему коридору. Её сердце заколотилось. Целью её крошечной лжи, разумеется, был не платок, но сам князь Голицын, которого она заметила входящим в кабинет. Странное тревожное предчувствие заставило Воронцову вернуться.

Когда она подошла ко входу, то замерла. Дверь была приоткрыта. Всего на палец. Но этого было достаточно.

Из кабинета доносились голоса. Сдержанные, но оттого ещё более напряжённые. Слишком увлечённые беседой, чтобы вспомнить о приоткрытой двери или задуматься о том, что их могли намеренно подслушивать.

Обыкновенно зычный, басовитый голос князя Голицына растерял всю утреннюю решительность:

– …не может быть… вы уверены?..

И в ответ – тихий, безжалостно-чёткий, профессиональный тон Алексея Константиновича Эскиса. Именно таким, холодным и острым, должен быть голос хирурга, констатирующего неотвратимое:

– Абсолютно. Она не могла получить такие повреждения от одного лишь падения. На предплечьях, примерно здесь и вот тут – свежие кровоподтёки, как от сильной хватки. Пальцы сдавливали её руки так, что остались синяки. Это следы борьбы, Михаил Александрович. Её держали. Она вырывалась. Затем ударили по лицу. Наотмашь. Так, что на скуле осталась глубокая ссадина. Вероятно, от перстня или кольца.

Ответом стал сдавленный стон:

– Господи помилуй…

И снова голос Эскиса, методичный, как отчёт:

– Следов на снегу вокруг нет – всё замело новым слоем к утру. Это удобно. Но на том камне, о который она якобы ударилась, нет ни мозгового вещества, ни достаточного количества замёрзшей крови, которая была бы при таком ранении. Её перенесли на это место уже мёртвой.

Повисла пауза.

Варя не дышала, прижавшись спиной к холодной стене возле двери.

– Михаил Александрович, это убийство.

Раздался глухой удар – так бьют кулаком по столу в момент немого отчаяния.

Воронцова запоздало вздрогнула.

– Молчите. Ради всего святого, молчите… Вы видели тело. И я видел. Но что я могу? Объявить, что у меня в доме накануне бала для дочери умертвили горничную? Нет. Не может этого быть. Несчастный случай. И должно так оставаться. Должно! Хотя бы до утра понедельника. Алексей Константинович, я вас Христом Богом прошу, помолчите немного!

Варя отшатнулась от двери, будто её ударило током. Воздух в коридоре вдруг показался ей ледяным, а вся эта ситуация – чудовищной.

Официальная версия про несчастный случай на прогулке была ложью. Князь, зная это, приказывал похоронить правду вместе с Аглаей. Он не просто собирался скрыть убийство из страха перед скандалом. В его голосе звучало не только беспокойство из-за репутации усадьбы, но личный глубокий ужас.

Боялся ли Голицын, что убийство горничной привлечёт внимание к его финансовой афере? Или же он сам убил её в страхе, что она раскроет его секреты?

Так это или нет, но Воронцова чётко осознала одно: убийца не был загадочным незнакомцем из леса или мифическим «призраком» из гадания. Он находился здесь, в доме, спал под этой крышей и, возможно, ел с ними за одним столом, слушая, как князь говорит о «несчастном случае». Он притаился среди них.

Эта мысль была страшнее любой мистики.

Опомнившись, Варя бросилась прочь от роковой двери. Она мгновенно позабыла и о платке, и о всякой осторожности. Её охватило одно отчаянное стремление – поскорее раствориться среди подруг, вернуться в круг живых, где ещё царили лишь суеверный страх и печаль.

На ходу она бросила рассеянный взгляд в окно. С неба, словно насмехаясь над утренним затишьем, снова начали опускаться неспешные хлопья снега. Погода портилась, затягивая мир белизной. Тучи над усадьбой сгущались, а время стремительно утекало сквозь пальцы.

Глава 9

Промежуток между тягостным завтраком и началом предпраздничных приготовлений обернулся томительной паузой. Все обитатели дома оказались на мучительном перепутье между долгом скорби и жаждой веселья.

В гостиной, где все собрались около полудня, стоял гул приглушённых разговоров. Князь Дашков, опершись на трость, грелся у камина. Он бросал в пространство колкие, ни к кому не обращённые замечания о «нынешней бестолковости», «падении нравов» и «дурновкусии».

Анфиса появилась в комнате