Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

правду. Уловило истину раньше, чем разум: по едва ощутимой неровности дыхания за её спиной, по тому, как пальцы, сдавливающие её запястья, не причиняли боль, а лишь фиксировали, и по тому самому запаху, который теперь, сквозь первоначальный шок, помог обрисовать ясную невозможную картину.

– Ну, что же вы, барышня, совсем себя не бережёте? – Горячий шёпот коснулся её уха. Неистребимую озорную нотку в этом голосе ни с чем спутать было нельзя. – Всё шныряете где ни попадя. Бьюсь об заклад, вы не обронённую булавочку сюда искать пришли. – Она прикрыла глаза, когда его губы невзначай задели мочку. – ВарварНиколавна, до чего же несносно ваше вызывающее поведение. Просто ни в какие рамки не укладывается. И как вас, спрашивается, одну надолго оставлять?

Мысли разлетелись осколками.

Призрак. Галлюцинация. Сон. Это были единственные объяснения, которые рассудок соглашался принять. Потому что альтернатива – живой и оказавшийся в одной комнате с ней посреди чужого поместья в двух часах от Петербурга в безумную непогоду – была невозможна. Он ведь исчез. Бесследно пропал после той ночи, когда его ранили ножом в живот.

Она день за днём гасила в себе надежду, хоронила её под слоями обязанностей, светских улыбок и холодных рассуждений. Он был мёртв. Он должен был быть мёртв. Или, что почти хуже, – навсегда исчезнуть, чтобы не принести ей новой беды. И вот он здесь. В княжеском кабинете. В темноте. Его руки держат её. Его щетина слегка царапает её щёку.

Варя обмякла, позабыв о сопротивлении, и его ладонь медленно отпустила её губы.

– Яшенька, – в смятении прошептала она, не в силах скрыть облегчения. – Живой.

Однако следом за этой восторженной радостью в душе поднялась иная буря. Обида взвилась внутри и заклокотала, мешаясь с гневом.

Он жив. И он здесь. Не в Петербурге. Не явился к ней с объяснениями. Не дал знать, что всё хорошо. Он спрятался. Возможно, следил за ней, пока она сходила с ума от неизвестности. А теперь держит её в темноте, как воровку, и шепчет свои дерзости, будто между ними не пролегла пропасть молчания.

Варя высвободила одну руку и толкнула его локтем в грудь.

– Пустите, немедленно, – вырвалось у неё хриплым, сдавленным шёпотом, когда он слегка согнулся и отступил.

– ВарварНиколавна, – в голосе Якова она уловила смесь удивления и насмешки.

Этот наглец посмел потешаться над нею!

Воронцова резко развернулась к нему.

– Ты… вы… ты… – она в растерянности не могла собраться с мыслями. – Ты живой. Почему мне не сообщил, что цел? Что всё у тебя хорошо? Что… – Воронцова чуть не задохнулась от возмущения. – Я места себе не находила. Я к тебе на квартиру людей посылала и в трактир тоже. Там тебя с октября не видали. Сказали, не объявлялся. Я думал, умер. Из-за меня, а ты…

Она запнулась, потому что он тихо засмеялся таким счастливым, бархатным смехом, который попрал все приличия разом.

Варя вспыхнула, как спичка.

– Ах ты, негодяй! – Она стукнула его в грудь.

Раз, другой, третий. Удары посыпались градом. А следом за ними на глазах вскипели слёзы негодования и обиды.

– Да как ты посмел пропасть так надолго, – ругалась она, не оставляя своих тщетных попыток поколотить Якова.

Он вдруг перестал смеяться и тихо зашипел, когда она ненароком задела больное место на боку от того самого ножевого ранения, а потом вдруг снова сгрёб её в объятия и прижал к себе так крепко, что ей не оставалось ничего, кроме как уткнуться лицом в его грудь. Одежда Якова едва различимо пахла дешёвым мылом и какими-то лекарствами.

– Осторожнее, барышня, – шепнул он, прикасаясь щекой к её волосам. – Я всё сейчас расскажу. Только не деритесь. А то не ровён час, мы тут что-нибудь повалим. Шум поднимется.

Её пальцы сами собой крепко вцепились в его сюртук на спине, сминая ткань. Словно она боялась, что он снова растворится в темноте.

– После всего я никак не мог объявиться в Смольном.

– Не мог объявиться? – Варя отстранилась, её пальцы разжались. Она сделала шаг назад, и холодное пространство кабинета снова легло между ними. – Что это значит? Ты был при смерти? Тебя увезли на край света? Заперли?

– Я очнулся в клинике на Фонтанке, – голос Якова звучал ровно, почти монотонно, как будто он заучил этот ответ. – Алексей Константинович… Доктор Эскис вытащил меня с того света. Операцию делал сам. Помог оклематься. Долг у меня перед ним теперь. Большой такой долг.

– Эскис… – Память нарисовала аристократичного врача рядом с Гаркевичем. – Так он не просто сопровождает старика. Он привёз тебя. Ты здесь… в качестве его слуги? – В голосе Вари зазвучало недоверие, приправленное разочарованием.

– В роли помощника, – поправил Яков. – Ищу кое-что. Нечто такое, что должно помочь хорошему человеку. Большего вам знать не нужно, Варвара Николаевна. Уж простите.

«Вам» было произнесено так, словно её ставили на место и просили не вмешиваться. Он снова отдалился, воздвигнув между ними вынужденную формальность. Это обожгло сильнее, чем его внезапное появление.

– А хороший человек – это сам Эскис, стало быть? – прошипела она, снова ощущая, как обида перехлёстывает через край – И ты ищешь для него что-то в кабинете князя Голицына? Что именно? Деньги? Документы? Личные письма?

Яков промолчал. Его силуэт в темноте был неподвижной статуей.

– И ты просто взял и согласился, даже подробностей не спросив? – голос Вари дрогнул. – Забавно. А моим просьбам ты никогда легко не уступал.

Она отлично понимала, кто он. Ловкий аферист, блестящий исполнитель тёмных поручений, человек, умевший вскрыть всякий замок и подменить любые бумаги. Когда нужно – талантливый артист и искусный лжец, способный притвориться кем угодно. Именно таким она его и узнала: шулером и обманщиком, нанятым для осуществления преступления, в которое её случайно втянули. Каждая здравая мысль подсказывала ей держаться от него подальше. И всеми фибрами души ему доверяла.

Эскис с его связями и деньгами нашёл в лице Якова идеального исполнителя для всяческой грязной работы.

– Он что, тебя шантажирует? – не унималась Воронцова. – Или ты и вправду стал такой благородный, что готов рыться в чужих кабинетах из одного чувства долга за оказанную медицинскую помощь?

– А вот это не ваше дело, – отрезал Яков, и в его тоне впервые прозвучало раздражение. – Ваше дело, милая барышня, – уйти отсюда, пока не попались. Или пока сами не увидели лишнего.

– Mon Dieu! Моё дело, – парировала Варя, подступая ближе, чтобы видеть хоть скудные очертания его лица, – это государственное поручение… крайне важной высокопоставленной особы, которой я не имею права отказать в помощи. Князь Голицын замешан в опасных аферах. Я должна найти правду. И,