Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

За окном завыл ветер, ударив в стекло мокрым снегом. Старый дом отозвался глухими стонами: где-то скрипнула балка, зашелестел за стеной сквозняк, словно осторожное дыхание. Донёсся чей-то отдалённый старческий кашель.

Девушки поёжились, переглядываясь взволнованной, трепетной стайкой.

– Руки, – шёпотом скомандовала Аглая.

Смолянки, затаив дыхание, протянули ладони к огню, будто греясь у крошечного пламени.

Горничная взяла огарок чёрного воска и начала медленно вращать его над горящей свечой. Воск потемнел, стал маслянисто блестеть, поплыл, и с него на свечу упала первая горячая капля.

– Воск течёт, водица ждёт, судьба именинницы Анны своё берёт, – зашептала она монотонно, и её слова на миг потерялись в завывании ветра. – Не мне лепить, не мне судить, а что выйдет – так тому и быть.

Аглая повернула свечу, чуть наклонив её над плошкой, и расплавленный чёрный воск смешался с тающим белым. Он потёк и закапал в воду. Аглая замерла, и её лицо в колеблющемся, неровном свете стало непроницаемой маской древней сивиллы.

Фитиль вдруг громко зашипел, словно грозился вот-вот потухнуть. Все вздрогнули. Эмилия сдавленно вскрикнула и крепче ухватилась за руку Вари. Даже Додо перестала хмуриться и в изумлении вскинула брови.

Аглая растопила весь чёрный воск до крошки. Когда он перетёк в ледяную воду, она дала ему застыть, а потом вынула получившуюся фигуру. Восковая масса была причудливой, корявой, покрытой шипами и наплывами, в которых задержались капли воды. Горничная поднесла этот нелепый комок к свече, медленно поворачивая его на свету.

– Что ты видишь, Аглаюшка? – в вопросе Венеры отчётливо прозвучала неистребимая девичья вера в чудеса и сказки.

– Вижу, барышня… – Аглая прищурилась. – Падение. С высоты. Быстрое, неотвратимое. Звезда, что сорвалась с неба. Падающая звезда. Вот она.

Она показала девушкам острый, сломанный выступ. Все невольно потянулись посмотреть, даже головами соприкоснулись.

– А здесь птица. – Палец Аглаи указал на бесформенный комок с оттопыренными, как перья, краями. – Но мёртвая. Крыло надломлено и головка набок. Мёртвая птица – это верный знак предательства. От того, кого считаешь своим. Чей клюв тебя кормил, тот же и поранит.

Венера ахнула и невольно прижала ладони к груди.

– А над ними, – страшным шёпотом продолжала Аглая, которая поворачивала фигуру. – Тень. Большая, раскидистая. Она нависает над мёртвой птицей. Она всё покрывает. Это тень отца. Родительский гнёт. Злой рок, что идёт с твоей же кровью, барышня.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в печи и деловито шебуршит в своей клетке канарейка. Даже ветер на мгновение словно утих, прислушиваясь к словам гадалки.

– И дальше… конец, – почти удивлённо завершила Аглая, показывая на массивное, бесформенное основание фигуры. – Покой. Тишина. Могила.

С глухим всплеском она уронила восковую отливку обратно в чашу.

Напряжённое, испуганное молчание длилось несколько томительных секунд. Его прервала Марина, усмехнувшись со смесью разочарования и нервозности:

– Фу, Аглая! Какое мрачное предсказание! Гадалка из тебя, надо сказать, никудышная! Надо было любовь нагадать да пятерых детей! Или хотя бы богатого жениха из Петербурга! А ты – падение, предательство, могила… Прямо поминки, а не именины!

Она протянула руку и включила торшер на всю яркость.

Несколько девушек сдавленно засмеялись в попытке сбросить напряжение. Аглая же спокойно вытерла руки о передник и посмотрела на них без смущения или злорадства.

– Для настоящей любви, барышни, – сказала она со странной, глубокой уверенностью, – предсказания не нужны. Она и сквозь каменные стены пробьётся, и через сотни вёрст дорогу отыщет. Никакие преграды для неё не страшны. Уж я-то знаю.

В этих словах прозвучала такая личная, выстраданная убеждённость, что Варя взглянула на горничную с новым интересом.

– Ну, всё, наигрались, и будет. Ступайте лучше вниз, барышни, пока ваша старшая вас не хватилась. – Аглая задула свечу, и от фитиля потянулся горьковатый сизый дымок. – Наверняка там уже и чай накрыли. А что до слов моих, верить или нет, дело ваше.

Последнее горничная произнесла так, будто разобиделась на невежественное неверие столичных девиц. Она собрала свой поднос и направилась к двери. Та открылась с новым громким, стонущим скрипом, а затем также медленно и скрипуче закрылась за ней. Будто у этих петель был собственный голос.

Магия рассеялась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари и необъяснимое чувство тревоги.

– Ну и гадание! – выдохнула София. – Теперь до утра не усну. Всякая жуть наверняка будет мерещиться.

– Я же говорила, – мрачно констатировала Додо. – Не к добру. Напугали сами себя. Вот вам идиллия и романтика. И завтра после бала гадать не вздумайте! Хватит с нас.

Девушки, ещё взволнованные, принялись приводить себя в порядок, чтобы сойти вниз к чаю. Венера подошла к клетке.

– Хоть ты-то меня не предашь, моя Бижу? – ласково и чуть растерянно проворковала она.

Варя с Эмилией последними вышли в сумрачный, прохладный коридор. За дверью гулял лёгкий сквозняк, на который старый дом отвечал целым хором скрипов и шорохов.

– J'ai peur[16], – прошептала Эмилия, цепляясь за Варину руку.

– Пустое, – невозмутимо ответила Воронцова.

Они дождались Венеру и втроём нагнали остальных уже на лестнице.

Варя не верила в гадания. Однако она верила в театр. А этот ритуал был слишком уж драматичным. Слишком точным в своей мрачности. Словно милой на вид Аглае вдруг захотелось нарочно напугать Венеру накануне её же праздника.

Воронцова подумала, что обязательно найдёт предлог, чтобы поговорить с горничной об этом.

Глава 6

Спускаясь по широкой лестнице, девушки ещё не могли прийти в себя после гадания. Их впечатлительные, тонкие натуры не умели жить иначе. Любое потрясение обращалось долгим, порой мучительным переживанием, от которого непросто избавиться. Строгое воспитание Смольного института научило их скрывать истинные эмоции, но за внешней сдержанностью порой таилась целая буря чувств. Смешки звучали слишком громко, а разговоры были отрывистыми, как будто все старались перекричать назойливую внутреннюю тревогу.

В малой столовой уже царил уютный, предсказуемый порядок. Стол накрыли к чаю, и следа не осталось от минувшего ужина. В хрустальных розетках алело клубничное варенье, а на фарфоровых тарелках горками лежали песочное печенье, грильяж и пастила. Запах крепкого цейлонского чая со своей особенной горько-пряной ноткой мешался с ароматами сахарных яств.

Часть старших гостей уже перебралась сюда. Полковник Бражников, откинувшись в кресле, распивал чай, князь Дашков, брезгливо отодвинув сладости от себя подальше, выдавливал в чистый кипяток лимон из половинки, а Алексей Эскис выслушивал тайного советника Гаркевича. Старик разглядывал свою расписную чашку и с крайне философским видом рассуждал о дурном состоянии современных фарфоровых заводов.

– И всё-таки это было жутковато, – не унималась