Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

– Ну что, Сергей Владимирович, довольны? – донёсся до слуха Воронцовой его густой, насмешливый бас. – Молодость! Цветы жизни прибыли. Освежат наш спёртый воздух.

– Цветы, – фыркнул Дашков. – Помяни моё слово, Миша, от этих, как ты выразился, цветов будут одни хлопоты.

Варя вздрогнула от такой неприветливости и слегка отстала от подруг, прислушиваясь.

– Ничем не угодить тебе, Серёжа, – послышался добродушный, уже удаляющийся смех князя. – Вовек не угодить.

Что ответил Дашков, Воронцова не разобрала. Их развели по гостевым комнатам, поселив Ирецкую вместе с Додо, а остальных девушек – по двое. Отдельная спальня была у Венеры. Воронцова разделила комнату с Эмилией, чему была несказанно рада. С такой соседкой она надеялась на более свободные руки, учитывая особое поручение в доме Голицыных.

Глава 4

Пятничный вечер в Озёрках полнился томительным, тревожным ожиданием. Предвкушением праздника для одних, хлопотами для других и неуютным предчувствием для самой Вари. Она старалась держаться в обществе подруг непринуждённо, но мыслями беспрестанно возвращалась к заданию Её Императорского Величества. Страшно было подвести и не оправдать ожиданий. Ещё страшнее – не знать, с чего начинать, если князь Голицын не пожелает обсуждать при девицах коммерцию, не говоря уже о делах сомнительных и не совсем законных.

Оттого руки у Воронцовой были холодны, а время, казалось, тянулось бесконечно долго.

Сумрак, наступивший сразу после короткого дня, окутал усадьбу. Зажгли электричество. В парадных залах навязчиво пахло воском и лавандовым полиролем. Но всё побеждал соблазнительный аромат жареной дичи и сдобных пирогов – обещание хлебосольного ужина в честь приезда любимой дочери и дорогих гостей.

Суета перетекала из коридоров в гостиные. В бальной зале, где завтра предстояло кружиться парам, сейчас с тихим скрипом передвигали мебель и расставляли вазоны для живых цветов, которые должны были привезти из столицы поутру. В малой столовой же накрывали на стол. Там звенела посуда и звучал ворчливый голос князя Дашкова, который о чём-то спорил с экономкой.

А у конюшен, освещённых редкими коптящими фонарями, кипела своя, невидимая для господ, работа. Форейторы и конюхи, кутаясь в короткие тулупы, принимали запоздалые экипажи, распрягали и отводили вспотевших лошадей в стойла. Хлопот у них в эти дни было больше всех. Праздник в барском доме всегда оборачивался для дворни лихорадочной гонкой. Заправлял там старый конюх Фёдор. Про него Венера говорила с особой теплотой, как о человеке, который покрывал любые её детские шалости. Варя заметила старика лишь мельком, когда они только приехали. Ей он показался молчаливым и усталым слугой, всецело преданным своему князю.

В столовой, куда спустя час Анфиса проводила смолянок и Марью Андреевну, уже собралось небольшое общество.

Сама комната, в отличие от помпезной гостиной, дышала сдержанной солидностью. Стены, обитые шёлковыми обоями с малиновыми пионами, будто впитывали свет массивных серебряных канделябров. Чернильный мрак за высокими окнами в обрамлении бархатных штор цвета спелой сливы делал помещение ещё более уютным.

Погода там испортилась окончательно. Мокрый снег зачастил так, что не видно было ни зги. Повезло тем гостям, кто уже успел доехать.

Но ненастье снаружи занимало людей меньше, чем длинный стол, покрытый ослепительно-белой скатертью с кружевными рюшами, на котором будто плыл восхитительный французский сервиз, серебряные приборы и изумительной красоты блюда из хрусталя в форме рыб, где уже дожидались своего часа закуски.

Смолянки выделялись на общем фоне скромным, почти монашеским обликом. Ирецкая, чей чуткий педагогический слух, казалось, улавливал даже биение непослушных сердец, строжайше запретила в этот вечер какие-либо вольности. Она не уставала повторять, что их честь – это честь всего института. Поэтому вместо нарядных туалетов девушки надели лучшие, но строго регламентированные платья коричневого или тёмно-зелёного цвета. Волосы были убраны в гладкие, тугие косы. Ни единого выбившегося локона Марья Андреевна не пропустила и самолично переплела Наденьку Шагарову. В процессе Надя захныкала и сказала, что любимая классная дама натянула ей кожу так, что она не может теперь закрыть глаза. Другие девушки только посмеялись, но рисковать неопрятным видом не стали. Поблажку на лёгкие причёски и ленты Ирецкая обещала дать только завтра, на балу. До той поры они должны были оставаться безупречными ангелами на фоне праздничной жизни, образчиком строгого воспитания и добродетели Смольного института.

Единственным живым цветком в этом суровом букете оказалась Венера Михайловна. Домашняя и счастливая, она не была связана институтскими правилами и по дозволению Ирецкой сменила форму на платье из голубого шёлка, отчего казалась восхитительной и нежной, точно сошедшей с портрета итальянского живописца. Венера стояла рядом с отцом, принимая комплименты, и София Заревич, чьи пальцы судорожно сплелись на уровне живота, не могла оторвать от неё взгляда, в котором безошибочно угадывалась бестолковая девичья зависть.

Рядом с дочерью князь Голицын казался помолодевшим. Он разрумянился от предвкушения торжества и даже свой старомодный сюртук сменил на современный английский вестон благородного тёмно-синего цвета. Но Варе почудилось, что далеко не все разделяли это настроение. Она как бы невзначай искала глазами подозрительных личностей, как велел ей Шаврин.

У высокого камина из кремового мрамора с серыми прожилками, будто специально выбрав лучшую позицию для обозрения, расположился князь Сергей Владимирович Дашков. Он опирался на свою трость с серебряным набалдашником, и его острый, недобрый взгляд скользил по собравшимся, словно оценивая аукционный товар. Когда этот взгляд остановился на Воронцовой, та ощутила неприятный холодок. Он задержался на её пепельно-рыжих волосах, затем на лице, и в уголках его тонких губ дрогнуло что-то похожее на презрительную усмешку.

– И куда только смотрят в Мариинском ведомстве, – донёсся до Вари его язвительный шёпот, обращённый к мадам Делакроа. Та, в своём вечном лиловом платье, подобострастно наклонила голову. – Девушкам бы скромность и благочестие вдалбливать, а их, как цыганский табор, по чужим домам возят. Им бы за пяльцы, а не на именины с пустыми-то головушками.

Мадам Ирэн подалась к нему и что-то сладко прошептала в ответ, поправляя кружевную шаль на плечах. Варя отвернулась, делая вид, что рассматривает убранства зала.

Появление новых гостей привлекло общее внимание. В дверях возникла мощная, подтянутая фигура в парадном мундире с множеством наград на груди.

– Бражников! Добрался! – громогласно воскликнул князь Голицын, расходясь в улыбке. – Я уж думал, завяз в московской грязи по уши!

– Меня-то, Миша, грязь не удержит! – прогремел в ответ мужчина.

Венера же скользнула к подругам и торопливо зашептала:

– Полковник Арсений Павлович Бражников, папенькин друг детства. Мой крёстный. Я его до жути боюсь.

Бражников вошёл в зал такой чёткой, рубящей походкой, будто всё ещё был в армии и принимал на себя командование батальоном.