Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

сросшимися на переносице бровями, зорко следили за всем. Они отметили и слишком тонкие ботинки у Шагаровой-младшей, и то, как слуга неловко подхватил дорожный несессер. Когда она заметила, как порыв ветра сорвал с головы Надежды Шагаровой чересчур лёгкий платок, её лицо на миг смягчилось, и совиная строгость уступила место материнской досаде.

– Mademoiselle, où est votre chapeau?[5] – назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.

– Oui, madame[6], – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.

Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.

Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:

– Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.

Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.

– По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.

Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.

Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.

Сёстры Шагаровы, обе светловолосые и сероглазые, как два весенних утра, реагировали на суету по-разному. Анна, старшая, с невозмутимым видом помогала Наденьке завязать платок на голове как можно аккуратнее. Надя же, румяная от ветра и волнения, порывисто оглядывалась. Её глаза блестели от предвкушения приключения, а не от холода.

Марина Быстрова, чьи тёмно-каштановые кудри тут же вырвались из-под касторовой[7] шляпки, весело щурилась. Она, казалось, не замечала ни грязи под ногами, ни промозглой мороси.

– Ефимушка, живость, только живость! – крикнула она старому кучеру. – Чтобы дух захватывало! – И, обернувшись к Варе, которая уже направлялась к третьему экипажу, лукаво добавила: – По крайней мере, от учебников отдохнём! Право же, что все такие снулые? Романтика, Варенька! Le vrai romantisme![8]

Воронцова притворилась, что не услышала. Между ними с Мариной ещё витала тень недавней ссоры из-за Эмилии, но сейчас Быстрова готова была эту тень развеять ветром дороги. Хотела ли она по-настоящему вернуть прежнюю крепкую дружбу и сожалела о случившемся или же попросту ревновала, понять было сложно. Быстрова умела вести себя непредсказуемо.

Главное действо разворачивалось у последнего, самого нарядного экипажа. София Заревич уже впорхнула в него с грацией бабочки. Её миловидное, кукольное лицо с огромными «газельими» глазами тут же появилось в окошке. Она ловким движением поправила локон чёрных как смоль волос у виска – жест не столько для себя, сколько для тех, кто оставался на крыльце. Пусть видят, что Заревич прекрасна и уверена в себе даже в дорожной неразберихе.

Варя давно замечала за Софией эту привычку красоваться. Ей нравилось, когда другие девушки завидовали, а юноши – ею любовались. Но разве можно осуждать за лёгкое кокетство юную девицу, привыкшую к определённой аскетичности Смольного, когда представляется случай приятно провести время? Воронцова только покачала головой и отошла в сторону, выискивая среди провожающих одноклассниц свою другую подругу. Та только что вышла из здания и теперь в нерешительности топталась на ступенях.

– Эмилия, вот ты где! Пора уже в экипаж, пока Марья Андреевна не рассердилась, – Варя подхватила подругу под локоть и потянула за собой. – Там внутри, уверяю, уже тепло, а здесь – чистая Сибирь!

Эмилия Драйер рассеянно улыбнулась в ответ и нервно одёрнула перчатку, под которой, как знала Варя, уже краснел свежий заусенец. Бедняжка ничего не могла с собой поделать, когда переживания брали над ней верх.

– Прости, я проверяла, всё ли взяла. Возвращаться, конечно, плохая примета, но уж лучше вернуться и убедиться, чем вдруг обнаружить нехватку тёплых чулок холодным утром, – затараторила Эмилия, и её «р» на слове «проверяла» прозвучало чуть картаво, с тем самым германским акцентом, который всегда выдавал её волнение.

Встретившись со смеющимся взглядом Вари, Драйер перевела дух и вроде как успокоилась. Они с Воронцовой заняли места в экипаже, из которого София с сияющей улыбкой махала остающимся одноклассницам в окошко.

Последней, с истинно княжеской неспешностью, к экипажу приблизилась виновница грядущего торжества, Венера Голицына. Поверх пальто она была закутана в изумительный белый пуховый платок. Из-под такого же пушистого капора выбивались крошечные кудряшки тёмно-русых волос. Её лицо, нежное и утончённое, будто сошло с изысканного портрета. Голубые глаза спокойно окинули двор. Голицына на прощание вальяжно махнула подругам на крыльце и поднялась в экипаж.

Марья Андреевна убедилась, насколько хорошо устроились её воспитанницы. Затем она отдала последние распоряжения кучерам, коротко попрощалась с инспектрисой, которая оставалась в классе за главную в её отсутствие, и лишь потом заняла своё место.

Лакеи проверили дверцы и багаж. Ефим крикнул другим кучерам, свистнул лошадям, и тяжёлые колёса, с хрустом продавив ледяную корку заиндевевшей лужи, тронулись с места. Смольный институт остался позади, поглощённый серой пеленой ноябрьского дня. Впереди же лежали разбитая дорога за город, унылые поля и старая княжеская усадьба.

Как только экипажи миновали знакомые гранитные набережные и свернули на загородное шоссе, столичный уют сменился суровой прозой путешествия. Дорога, едва заметная под слоем серой жижи из подтаявшего снега и грязи, запетляла меж облысевших, тоскливых ив. Колёса то проваливались в глубокие колеи, то наскакивали на камни, отчего экипаж вздрагивал и кренился, заставляя пассажирок дёргаться и хвататься за сиденья.

За городской чертой ветер, казалось, только усилился. Он гудел и завывал.