Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Внутри, однако, было вполне уютно. От маленьких медных грелок, заботливо положенных под ноги, исходил слабый жар. На коленях у девушек лежали толстые клетчатые пледы из колючей шерсти, пахнущие камфорой. Стёкла запотели от дыхания и тепла, превратив унылый пейзаж за окном в размытую серо-белую акварель, где лишь изредка мелькали тёмные силуэты зданий, кривые стволы деревьев или замёрзшая гладь очередной речушки.

Первые несколько вёрст ехали почти молча, прислушиваясь к скрипу рессор, фырканью лошадей и однообразному стуку колёс. Под этот монотонный аккомпанемент Варя почти задремала. Она сидела плечом к плечу с Эмилией и то и дело клевала носом. Отяжелевшие веки так и норовили сомкнуться.

София, прильнув к стеклу, сделала раздражённую гримасу и первой нарушила тишину.

– Прямо как в аптеке едем, – вздохнула она и шумно понюхала воздух. – Камфора и сырость. И ещё эта невыносимая, муторная тряска! Я уверена, к вечеру все кости будет ломить, а голова разболится. – Она помассировала висок. – Ну вот. Кажется, уже ноет. Как вы думаете, долго ещё?

– Около двух часов, – спокойно ответила Венера, расправляя плед. – Если, конечно, не застрянем. В такую погоду на почтовом тракте вечно то увязнет фурман[9], то сломается ось у кого-нибудь. Папенька предупреждал, что дорога нынче скверная.

– Ещё бы не скверная, – согласилась Варя. Она потянулась к окну и протёрла ладонью запотевшее стекло, чтобы выглянуть. – Все осенние дожди нашего распрекрасного Петербурга, кажется, вылились на город и окрестности за минувшую неделю. Сплошная хлябь. Благо, что у вашего батюшки, Венера Михайловна, экипажи на хорошем ходу, а то мы бы до весны тащились.

Эмилия лишь молча кивнула, перебирая бахрому по краю пледа. Она сосредоточенно смотрела на рыхлые капли смеси дождя и снега, стекавшие по стеклу, будто пыталась разгадать в их причудливых путях некое тайное предсказание.

– А я рада, mesdemoiselles, – вдруг призналась Венера, и все взгляды обратились к ней. – Рада безмерно, что папенька настоял на этой поездке. В городе сейчас грязно и пахнет совершенно дурно. И не только на улицах. В воздухе какая-то тоска висит, от всех этих газетных сплетен и политических разговоров. Так будет, пока снег не ляжет, а люди хоть немного не переключатся на грядущие праздники. А у нас в Озёрках всегда одно – тишина. И воздух, даже зимний, совсем другой. И небо будто бы выше и чище всегда-всегда, – она мечтательно улыбнулась. – Вот где настоящий отдых.

– О, конечно! – тут же подхватила София, но её глаза заблестели при мысли не о небе, а о предстоящем празднике и веселье. – Целых три дня без скучных классов, назойливых инспектрис и однообразных походов парами в нашу общую трапезную! А бал и гости? Это разве не прелесть? Право, я вам завидую, Венера Михайловна, что у вас есть такое родовое гнездо.

Венера улыбнулась ласковее, и в её глазах отобразилось нечто неуловимо-печальное.

– Гнездо, говорите? Да, пожалуй, так оно и есть. Но Жорж, мой брат, с вами бы не согласился. Он-то всегда повторяет, что наши зимние выезды в Озёрки – это чистейшее безумие. «Ни театра, ни клуба, ни приличного общества на тридцать вёрст вокруг», – ворчит он. Но сам-то мчится сюда при первой возможности. У нас там дичь водится отменная, а он весь в папеньку и до страсти обожает охоту. Говорит, только здесь может по-настоящему отдышаться от городской суеты.

– Кстати, как поживает ваш брат? – оживилась Варя, уловив новую, неизвестную ей деталь. – Григорий Михайлович, верно? Давно вы о нём не рассказывали. Простите, моё любопытство, но вы так редко о семье говорите, mon ange[10].

– Георгий. Но в семье мы зовём его Жорж, на французский манер, – пояснила Венера. Она будто вовсе не хотела упоминать брата, но уже не смогла остановиться: – Он старше меня на четыре года. Сейчас обучается в Политехнической школе в Париже, оттого бывает дома нечасто. На мои именины, конечно, он не приедет, как бы мне ни хотелось. Полагаю, только к Рождеству сможет вырваться.

Княжна замолчала, глядя в запотевшее окно. Казалось, она решала, стоит ли говорить что-нибудь особенно личное.

Воронцова припомнила, что неоднократно читала в научных журналах про École Polytechnique, Политехническую школу во Франции – одно из самых престижных инженерных учебных заведений Европы со строгой дисциплиной и глубоким погружением в математику. Старший Голицын наверняка страшно гордился сыном.

– А на именины, – чуть рассеянно продолжала Венера, – папенька, конечно, поднимет хрустальный бокал за меня, свою Венеру. Скажет красивый тост о больших надеждах и всенепременном продолжении рода. Но по иронии каждый год первый тост, самый важный, всегда звучит за Анну.

Она обвела взглядом подруг, на лицах которых отобразилось недоумение.

– Вы что, mesdames?[11] День ангела ведь, – её улыбка потеплела. – Папенька хоть и светский человек, а покрестили меня как по святцам сложилось. Покровительница моя – Анна. Но в миру я Венера. Опять же, как папенька пожелал. Я, когда маленькой была, не понимала, почему не могу быть просто Анной, раз меня так крестили. А папенька всегда отвечал: «Аннушек на свете много, а Венера у меня одна». Но, как по мне, он до страсти любит выделяться и во всём быть лучше других. – Она развеселилась ещё больше, отчего на щеках заиграл прелестный румянец. – Оттого и Георгий у нас – Жорж. Мы его дома только так и зовём.

Варя подалась вперёд. Её живые голубые глаза сузились от любопытства. Стремление выделяться во всём, даже в наречении собственных детей, показалось Воронцовой вполне обычным среди аристократов, чьи мирские и церковные имена зачастую разнились. Однако подобное выглядело занятным в данном случае. Как далеко мог пойти князь Голицын в желании отличаться от других?

– И вам это нисколько не обидно? – осторожно спросила Варя. – То есть быть названной в честь римской богини любви и красоты, конечно, прекрасно и очень необычно. Но первый тост как будто бы не вам, а православной святой?

– Обидно? – Венера словно удивилась такому вопросу. – Вовсе нет. Анна – моя заступница на небесах. А этот тост – просто маленькая семейная традиция. Иногда даже думаю, что быть Венерой – это определённая свобода. От тебя не ждут, что ты будешь похожа на ангела или мученицу. От Венеры ожидают совсем другого.

Эмилия, слушавшая, затаив дыхание, мечтательно вздохнула. Семейная откровенность, высказанная таким ровным тоном, тронула её глубже, чем любые институтские разговоры об учёбе.

– Это так поэтично, – прошептала Драйер. – Быть Венерой пред людьми и Анной перед Богом.

А София, поймав паузу, всплеснула руками, и её лицо озарила заразительная улыбка.