Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Последнюю строку я переписывала четыре раза. Хотелось добавить: спешите, до вскрытия реки, до родов, до того, как у меня кончится смелость.

Черновики я сожгла в камине по одному, растирая пепел кочергой. Письмо зашила в подгиб муфты. Оставалось самое простое и самое страшное. Отправить.

Гривс с его сургучом отпадал, о нём и речи не было. Оставалась управа. У её крыльца, сколько я себя помню, висел императорский ящик, кованый, с гербом и прорезью, для тайных сообщений Надзору. Отец при мне называл его кормушкой для кляузников и говорил, что раз в неделю столичный курьер снимает с него печать. Кляузников я всю жизнь презирала. Что ж. Теперь я знала о жизни больше.

В город я запросилась под конец недели, к лавкам. Приданое младенцу, ленты, фланель, самый невинный список на свете. Корнелия отпустила меня с горничной и наказала не мёрзнуть.

Город стоял в снегу, укатанном до блеска. Мы прошлись по лавкам, я щупала фланель, выбирала долго и капризно, и корзина у горничной тяжелела. Управа стояла через площадь от суконной лавки, и ящик висел на месте, у крыльца, присыпанный снегом.

У суконщика я замешкалась над отрезами и спохватилась, что забыла в соседней лавке перчатки. Горничная кинулась за ними. Я вышла на воздух, постоять, подышать, беременным нельзя в духоте.

У дверей управы стоял часовой, молоденький, замёрзший, и приплясывал в своих сапогах. На меня он посмотрел один раз, увидел живот и муфту и уставился обратно на площадь. Беременная дама у присутственного места невидима, как тумба.

Через площадь я шла обычным шагом, наверное, самым обычным шагом в моей жизни. У крыльца управы задержалась поправить муфту. Подгиб был надорван заранее, письмо выскользнуло в ладонь само.

Прорезь оказалась обмерзшая и сделалась узкой. Конверт вошёл только наполовину и встал, как вкопанный.

Секунду я стояла у всех на виду, с доносом, торчащим из императорского ящика, потом толкнула его костяшками, конверт ушёл вниз, и внутри мягко стукнуло.

Всё.

Я поправила муфту и пошла назад, весело похрустывая снегом под башмачками.

Горничная нашла меня у суконщика над теми же отрезами. Перчатки нашлись, и фланель мы взяли голубую, и даже домой вернулись засветло, хотя я не спешила. Вечером я показывала покупки Корнелии, и мы обсуждали, что из фланели шить сначала. Свекровь была со мной почти нежна.

Она перебирала ткани, прикладывала к щеке, проверяя мягкость, и вдруг сказала, не поднимая головы:

— В этом доме так давно не кричал младенец. Дэмиан был последним. — Она разгладила отрез на колене. — Я уже забыла, как это. Говорят, к этому крику невозможно привыкнуть, а я, представьте, скучала.

Я смотрела на её руки и молчала. Бывали такие минуты, когда я почти забывала, кто передо мной. Она умела создавать такие моменты. Может быть, даже не нарочно, но от этого было не легче.

— Скоро привыкнете заново, миледи.

— Скоро, — согласилась она и улыбнулась.

А потом потянулись дни.

Я ждала, сама не зная чего. Грома, стука копыт, серых мундиров у ворот. Ничего не происходило. Дом жил своим заведённым порядком, метели сменились оттепелью, с крыш потекло, у Тео появилась привычка икать по вечерам, и я чувствовала эту икоту изнутри, как тихие пузырьки. Подводы пришли и ушли ещё раз, по расписанию, в свою ночь.

Может, ящик не вскрывали. Может, курьер утопил почту в снегах. Может, в столице таких писем жгут по сотне в день, и моё сгорело в общей печке, вместе с кляузами на соседей.

В эти же дни пришло письмо от отца, обычное, уютное, про оттепель и подагру полковника. И в самом конце, между поклонами, стояла строчка, от которой я перечитала лист трижды.

«Вину твоему южному внял, поставил в дальний угол, не трогаю. Отстаивается. Умнеешь, Ами».

Понял. Через триста вёрст, через чужой сургуч, из одной строчки про погреб. Я сложила письмо, прижала его к губам и посидела так. Умнею, папа. Ты даже не знаешь, как быстро мне приходится умнеть.

Я запретила себе считать дни и считала их всё равно.

Дэмиан в эти недели был безмятежен, как никогда за весь наш брак.

Вывоз прошёл, амбар, надо думать, стоял пустой и будто невинный, весна шла к реке. За ужинами муж строил планы, в которых было всё, что положено человеку с будущим. Летом на воды, к осени перестроить конюшни, к зиме, даст небо, обряд для младенца в храме Великого.

Он смотрел на мой живот с хозяйской гордостью, как смотрел на новую кобылу, и однажды, в приливе чувств, поцеловал мне руку и сказал, что я лучшее его приобретение за эти годы.

Приобретение. Я улыбнулась и поблагодарила. В его языке это, кажется, и вправду была вершина нежности, честное слово купца, сказанное от сердца.

Спи спокойно, милый. Смотри свои сны про воды и конюшни. Письмо уже лежит в кованом ящике, или едет в столицу, или разворачивается на чьём-то столе, и в каждом из этих случаев твои конюшни уже не твои.

Один раз мне приснился фонарь. Он плыл через белое поле, прямо к дому, не сворачивая, и за ним шли двое, и я знала, что двери запирать бесполезно. Я проснулась со сжатым горлом, села и до рассвета просидела, держа ладони на животе, пока Тео не завозился и не вернул меня в реальность. Всё хорошо, всё идёт как задумано.

На восемнадцатый день за обедом Гривс подал Дэмиану записку на подносе. Мой муж развернул её, пробежал глазами, и я увидела, как у него побелели костяшки на сгибе бумаги.

— Что там? — спросила Корнелия.

Дэмиан поднял глаза. Меня за столом для него больше не было, он смотрел только на мать.

— Комендант возвращается в провинцию, — сказал он. — Со всей своей канцелярией. Пишут, ему отдали три соседних округа. С полными полномочиями.

Глава 11

О записке в доме больше не заговаривали.

Блюда подали вовремя, Корнелия улыбалась за столом, Дэмиан шутил. Но после ужина мать с сыном заперлись в кабинете, и когда я за полночь спустилась в буфетную за водой, под дверью кабинета лежала полоса света, а из-за светлого дуба глухо ходили два голоса, её и его. Слов было не разобрать. По голосам выходило, что говорит она, а он больше слушает.

Наутро Дэмиан уехал к Арджентам, до завтрака, не простившись.