Переломный момент - Мэдс Рафферти

и вовсе обесценивают страдания, заявляя, что я просто драматизирую, — голос хрипнет, и по нему чувствуется, какой непосильный груз давит Лайле на плечи. — Я эмоционально выжата и просто не потяну еще одного такого умника.

Подавшись через стол, я накрываю ее ладонь своей и слегка сжимаю.

— Я с тобой, Лайла. Загадываю желание на каждую увиденную звезду, чтобы ты попала в берлинскую программу и оказалась среди врачей, которым будет не плевать на тебя и твое здоровье, — на губах играет широкая улыбка. — И к черту заурядных мужиков. Некоторые из них даже задницу себе вытереть не умеют, так что гроша ломаного их мнение не стоит.

Лайла заливается смехом, и для меня это самый прекрасный звук во всей вселенной. Я готова на все, лишь бы лучшая подруга так беззаботно смеялась.

Глава 11

Грейсон

Поиск

Вопрос: Почему мне трудно дышать рядом с ассистенткой?

Ответ: Задержка дыхания может быть признаком того, что нервная система находится в состоянии стресса — «бей, беги или замри». Множество ситуаций и людей способны спровоцировать подобную реакцию. Также причиной может стать волнение рядом с кем-то на ранних стадиях влечения и страсти.

Вопрос: Как перестать нервничать рядом с безумно сексуальной ассистенткой?

Тренер Андерсон с такой силой обрушивает таблоид на стол, что бумаги разлетаются во все стороны. Я невольно зажмуриваюсь: в глотку в очередной раз пихают последствия моих провалов.

— Ты издеваешься? — гремит он. — Я был снисходителен, Кроуфорд. Чертовски снисходителен! Ты и понятия не имеешь, как часто я шел навстречу, но это переходит все границы!

— Тренер...

— Не смей мне тут «тренеркать»! Ни единого слова!

Он вне себя от злости, и поделом, но от этого не становится менее устрашающим.

Шея Андерсона налилась нстолько густым багрянцем, что я невольно задаюсь вопросом: а дышит ли он вообще? Коротко стриженные каштановые волосы на висках густо присыпаны сединой. Подозреваю, что и к этому я приложил руку.

Я облажался по полной программе.

Понял это в ту самую секунду, когда с трудом продрал затуманенные перепоем глаза и обнаружил, что телефон на прикроватной тумбочке разрывается от уведомлений. Осознание окончательно накрыло, стоило перейти по одной из многочисленных ссылок: в сети висел ролик с миллионами просмотров. Кадры того, как я нападаю на папарацци.

Выходка, запечатленная в формате 4K, разлетелась по интернету на радость всей планете. Чтобы каждый желающий мог поглумиться, пристыдить и высмеять мой очередной колоссальный промах.

Весь мир наблюдал за тем, как я, вдрызг пьяный и невменяемый, крою матом человека, посмевшего спросить, не из-за смерти ли брата я нажираюсь каждый божий день.

Удар пришелся по больному, но ни в одном видео нет того момента, где папарацци, кривя рот в усмешке, выплевывает оскорбление. В нарезках, скриншотах и обрезанных клипах осталось лишь мое перекошенное лицо, пылающее первобытной, ничем не сдерживаемой яростью.

Раньше всегда удавалось не заглатывать наживку. Я умел игнорировать подобные выпады, но этот... Этот просочился в самую душу, глубоко засел внутри и пустил корни.

Вчерашний день оказался неподходящим для таких комментариев — особенно после того, как я наткнулся на бейсбольную экипировку Дрю. Нервы и так были на пределе, и эта фраза стала последней каплей.

Никто и никогда не обвинял меня в смерти брата. Этот ублюдок первым догадался, почему жизнь летит под откос, и теперь кажется, что обломки вот-вот рванут с новой силой. В глубине души я даже рад, что едкое замечание не попало в кадр: иначе все узнали бы, какой камень лежит на сердце, а я пока не готов, чтобы меня вытаскивали из ямы, которую сам и вырыл.

Тяжело вздохнув, тренер опускается в кресло за столом.

— В этот раз я ничем не могу помочь, Грейсон.

От внезапной мягкости в его голосе, от того, как резко сменился тон, я невольно поднимаю голову.

— Сэр, я понимаю, что поступил гнусно. Я все осознаю, — произношу я, хватаясь за грудь. — Он вякнул про Дрю, и крышу просто сорвало...

Он поднимает руку, призывая к молчанию.

— Я понимаю. В отличие от всего остального мира, мне известно, какую гадость выплюнул тот репортер. Дело в другом: я приложил все усилия, лишь бы оставить тебя в команде, но сейчас ты, кажется, забил последний гвоздь в крышку собственного гроба.

Оставить в команде?

Я выпрямляюсь, мгновенно забыв о похмелье.

— О чем вы?

Тело захлестывает паника — наконец-то хоть какое-то чувство, кроме бесконечной тоски, — и все же я в ужасе жду того, какой приговор вынесет тренер.

— Срок контракта истекает. Руководство по горло сыто тем кошмаром, в который превратился твой пиар, да и играешь уже не так, как раньше, — он качает головой. — Прости, Грейсон, но они уже присмотрели другого игрока на обмен.

— Нет, — слово срывается с губ так же стремительно, как уходит в пятки сердце.

Настолько слепой паники я не испытывал с той самой ночи, когда мы с Дрю попали в аварию. Кто бы мог подумать: чтобы оживить мертвое сердце, потребуется угроза потери второй семьи?

— Должен же быть какой-то выход! Пожалуйста, у меня больше ничего не осталось. Не стоило возвращаться. Мне нужно больше времени, Андерсон.

— Знаю, сынок, но мои руки связаны. Окончательное решение примут через три месяца, когда закончится срок контракта.

Впервые с того дня, когда врач в больнице сообщил о смерти младшего брата, я прячу лицо в ладонях и рыдаю.

Я верю тренеру Андерсону, говорящему, что его руки связаны. Верю, когда твердит, что весь последний год только и делал, что спасал мою шкуру. И верю, когда приобнимает меня за плечи и шепчет, что еще есть шанс. Шанс остаться в команде, о которой грезил с восьми лет, с того самого момента, как узнал о существовании драфта.

Раньше я заблуждался; очень сильно заблуждался. У меня по-прежнему остался повод дышать, и повод этот — команда.

Дрю был бы страшно разочарован. Его бы просто вывернуло от того, как низко я пал.

Но я могу все изменить.

Осталось три месяца. Три месяца, чтобы взять себя в руки. Три месяца, чтобы попытаться вытащить жизнь из того ада, в который она превратилась.

Тренер поступил мудро, вызвав Кирана, чтобы тот отвез меня домой. Слезы льются и льются, не в силах остановиться. Кажется, все чувства, что я так долго топил в алкоголе, теперь рвутся наружу, и сдержать поток невозможно. Мне ни капли не стыдно плакать, ни на грамм, но на душе невыносимо тошно. Больно