Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

К вечеру среды работы действительно были закончены.

Западное крыло замка стояло под новой, сверкающей свежим железом крышей. Ворота были заперты, караульные помещения надвратной башни прогреты, а в оранжереях наливалась спелостью вторая партия земляники.

Я поднялась на верхнюю площадку центрального донжона.

Ветер на высоте срывал капюшон накидки. Небо над Белыми Скалами затянуло тяжелыми, свинцово-черными тучами, предвещавшими колоссальный северный буран. В воздухе уже кружились первые редкие, крупные хлопья колючего снега.

Я посмотрела на юг, туда, где за горным перевалом терялся почтовый тракт.

Где-то там, сквозь начинающуюся метель, к «Вересковому Холму» уже двигались те, кто привык ломать чужие судьбы и забирать всё силой.

Но я больше не была беззащитной ссыльной графиней.

За моей спиной стоял теплый, неприступный замок, ожившая магия Древних и три десятка верных людей, готовых защищать свой новый дом.

Я поправила костяную шпильку в волосах, плотнее запахнула шерстяную накидку и тихо произнесла в надвигающуюся тьму:

— Ну что ж. Приезжайте. Мы готовы к встрече.

Глава 11. Свет в метели: незваный гость

Метель ударила в западную стену донжона с такой яростью, словно гигантский зверь бросился на скалы всем телом.

Стекла в новеньких дубовых рамах протяжно зазвенели, но выдержали: пуццолановый раствор Бруно схватился намертво, не пропустив внутрь ни единого ледяного сквозняка.

Я спустилась по винтовой лестнице с дозорной площадки, скинула с плеч тяжелую дорожную накидку и аккуратно повесила ее на кованый крюк у входа в главный зал.

Шерстяное темно-сливовое платье привычно мягко облегало фигуру, длинная каштановая коса была плотно уложена на затылке и закреплена гладкой костяной шпилькой. Никакой пышной столичной мишуры, только строгость линий, безупречная посадка и абсолютная внутренняя собранность.

В главном зале царила та благословенная, уютная атмосфера, ради которой стоило пройти через все унижения столичного развода.

В исполинском камине гудело жаркое, ровное багровое пламя. Пол из черного базальта отдавал сухое, целебное тепло, заставляя забыть, что за трехметровыми стенами бушует смертоносный полярный буран. В воздухе витал упоительный дух запеченной с брусникой баранины, свежего ржаного хлеба и сушеной мяты.

За длинным дубовым столом сидел Лео, обложившись чертежами. Мальчишка с высунутым от усердия кончиком языка выводил рейсфедером тушевую рамку на плане будущих теплиц.

На широкой каминной полке, свернувшись в гранитный клубок и прикрыв нос кожистым крылом, сладко посапывал Грими, изредка выпуская из ноздрей крошечные струйки сизого дымка.

Агата расставляла на столе глубокие глиняные миски, а Арчибальд с накрахмаленным полотенцем через руку полировал фамильный серебряный кувшин для морса, когда с надвратной башни донесся звук, заставивший всех в зале мгновенно замереть.

Удар.

Глухой, тяжелый, тревожный звон бронзового колокола у внешних ворот.

Потом еще один. И еще.

Звонили не к обеду и не к пожару. Три коротких, отрывистых удара означали только одно: к замку подошел вооруженный военный разъезд, требующий немедленного открытия ворот именем высшей имперской власти.

Агата тихо охнула, выронив деревянную ложку на стол.

Лео вскинул голову, его рука с пером дрогнула, оставив на пергаменте жирную черную кляксу, а Грими на камине мгновенно распахнул янтарные глаза-щелки, бесшумно поднявшись на лапы и навострив уши.

В зал, задыхаясь от быстрого бега и стряхивая со смушковой шапки хлопья снега, влетел сын старосты Гордона — молодой парень, дежуривший в караульном помещении:

Арчибальд побледнел так, что его жабо слилось по цвету с щеками. Серебряный кувшин в его руках мелко задрожал:

— Спокойно, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько стали и уверенности, что паника в зале мгновенно захлебнулась.

Я неспешно подошла к столу, положила ладонь на плечо побелевшего Лео, заставив мальчика выпрямить спину, и повернулась к слугам:

Старик судорожно сглотнул, закрыл глаза на секунду и, глубоко вздохнув, встал по стойке смирно:

— Распоряжения следующие, — я четко раздавала команды, словно находилась на сдаче стратегического объекта государственной комиссии. — Гордон, ворота открыть немедленно. Конвой завести во внутренний двор. Лошадей — в теплые конюшни, задать двойную порцию овса. Гвардейцев разместить в караульном помещении привратной башни, затопить там печи и выдать по ковшу горячего сбитня.

— А… а главного, миледи? — заикаясь, спросил парень.

— Главного гостя Арчибальд проводит сюда, в парадный зал. Агата, несите на стол жаркое, свежий хлеб и поставьте на угли кофейник с горным сбором. Лео — чертежи свернуть, сложить в тубус, но из зала не уходить. Сядешь у камина, будешь наблюдать и молчать. Грими…

Я посмотрела на нахохлившегося горгульчонка:

— Понял, хозяйка, — проскрипел зверек, в три бесшумных взмаха крыльев взлетел под потолочные нервюры и застыл на каменном выступе, мгновенно обратившись в безжизненную, серую базальтовую статую.

— Все по местам, — скомандовала я. — Встречаем гостей по высшему разряду.

Во дворе послышался тяжелый скрежет отпираемых засовов, скрип кованых петель, а затем — гулкий, ритмичный перестук копыт полутора десятков тяжелых боевых коней по оттаявшим плитам двора.

Я подошла к камину, встала полубоком к огню и положила руку на полированную полку из черного камня.

Сердце билось ровно, четко, как хронометр.

Я прекрасно понимала, кто и зачем пожаловал на «Вересковый Холм».

Лорд Рейнар Кроуфорд. Герцог Нордклифф, гроза пограничных мятежников, человек, чьего имени боялись даже в столичном Тайном совете. Он прибыл не с дружеским визитом. Он приехал расследовать вспышку древней магии, аномальное тепло и внезапное обогащение ссыльной графини, которую столичные сплетники уже успели окрестить ведьмой.

Он ждал увидеть бунт, нищету, страх или чернокнижие.

Что ж. Тем интереснее будет разочарование его светлости.

Снаружи донеслись громкие, удивленные возгласы гвардейцев.

Люди, пробивавшиеся сквозь смертоносный буран последние пять часов, буквально онемели, попав из ледяного ада в согретый, чистый двор, где с карнизов весело капала талая вода, а под копытами коней не было ни крупинки