Не та жена. Новые ростки после измены - Аглая Северская

умело говорил. Столько лет рядом, и она не знала этого про маму. Или знал — где-то на краю, в том как мама иногда замолкала на полуслове, когда разговор случайно касался чего-то похожего. Знала и не спрашивала.

Они обе умели не спрашивать ничего лишнего.

Фитолампы выключились по таймеру. Квартира была тихой, темной, яркой — сорок сто горшков дышали в темноте, антуриум стоял на своем месте, мамана герань у окна.

Марина закрыла глаза.

Думала про Игоря — не долго, но честно. Мама права: пятнадцать лет не исключаются. Там было что-то настоящее, было — иначе зачем. Просто настоящее не всегда значит правильно. Иногда можно любить человека, который делает тебя меньше. Это не делает любовь ненастоящей. Это просто делает ее недостаточной.

Она медленно засыпала.

Самое важное, что подумалось — надо позвонить Оле. Давно не активированы по-настоящему.

В три ночи телефон снова завибрировал.

В этот раз она не взяла сразу — лежала и смотрела на свет на потолке. Потом всё-таки взяла.

Не Денис Соколов. Не незнакомый номер.

Светлана Юрьевна.

В три ночи.

Марина приняла вызов.

Глава 15

— Марина Андреевна.

Голос у Светланы Юрьевны был другим.

Не тревожным — Марина бы сказала: сжатым. Как бывает у человека, который держит что-то под контролем, но с усилием, и это усилие слышно, несмотря на выправку.

— Да, — сказала Марина. Она уже сидела — сама не заметила как. — Что случилось.

Не вопрос. Утверждение.

— Игорь, — Светлана Юрьевна. — Час назад. Следственный изолятор.

Марина сидела на кровати в темноте и слушала, как Тишина входила в комнату другого. Не громче, не тревожнее — просто другой. Как воздух изменил внешний вид.

— Почему сейчас, — сказала она наконец.

— Новые обстоятельства. Я не знаю всего подробностей утром, когда это будет с нашим посетителем. — Пауза. — Я звоню, потому что это меняет вашу ситуацию. Ваше имя в этом деле становится весомее.

— Весомее как.

— Следствие может захотеть поговорить с вами снова. Скорее всего — в ближайшие дни. — Голос ровный, профессиональный, но под ним Марина почувствовала что-то ещё. Не благоприятствует. Осторожность. — Вы должны быть готовы.

Марина смотрела в темноте комнаты. Фитолампы выключены, растения едва угадываются силуэты. За окном — фонарь, снег, обычная московская ночь, которая ничего не знает.

— Светлана Юрьевна, — сказала она тихо. — Он в порядке?

Пауза. Долгая. Такая долгая, что Марина чувствовала ее физически.

— Физически — да, — сказал адвокат. — Это всё, что я знаю.

Они попрощались. Марина убрала телефон.

Она не легла.

Просто сидела на краю кровати — спина прямая, руки на коленях, как человек, который ждёт чего-то ещё не значимого. За окнами продолжался снег. Мелкий, настойчивый, равнодушный.

Он в порядке.

Она прокрутила это внутри — медленно, честно, не торопясь с выводами. Почему она спросила. Зачем ей это. Они расстались, он обманывал ее годами, она сегодня сопровождала газеты, которые закрыли эти пятнадцать лет. И всё равно спросила.

Мама была права. Пятнадцать лет не выделяются.

Это не значило, что она его любила сейчас. Это не значило, что ей было ему жаль — по крайней мере, не в том смысле, в котором жалость требует действия. Это значило только то, что значило: он был частью ее жизни очень долго. Когда с человеком что-то происходит — даже с таким — что-то в тебе откликается. Это не слабость. Это просто человеческое.

Она показала себе это ощущение.

Посидела с этим несколько минут.

Потом встала.

Пошла на кухню — не потому, что хотела есть или пить, просто нужно было двигаться. Налила воду, встала у окна. Двор внизу был пустым, только фонарь, снег и одна припаркованная машина с заснеженной крышей.

Она думала о том, что сказала Светлана Юрьевна: ваше имя становится весомее.

Это означает, что эксперты будут смотреть на нее иначе. Не как на свидетеля, которого надо опросить и отпустить. Как на человека, который был рядом достаточно долго, чтобы знать. Или не знаю — но это тоже нужно найти.

Она не боялась этого. Ей было нечего скрывать — это она знала точно, в той части себя, где правда живёт отдельно от страха. Она не знала о схеме. Она подписала документы, которые не читала, потому что доверяла. Это ненормально. Это было глупостью — наивностью, слепотой, называя как хочешь — но не соучастием.

И всё равно — где-то в животе тянуло. То холодное фоновое, что жило там с самого начала, иногда почти исчезало и вот снова.

Марина поставила стакан. Посмотрела на свои руки — обычные руки, со следами земли под одной ногой, которую она не до конца отмыла сегодня. Руки человека, который занимается растениями. Не схемами. Растениями.

Она напомнила себе об этом намеренно.

В четыре утра она всё-таки легла.

Не потому, что хотелось спать — потому что понял, что сидит на кухне, и думал, и те же мысли по кругу не думали, это просто одни крутили колесо. Она легла, вытянулась, закрыла глаза.

В темноте было тихо.

Она думала о Громове — и поймала себя на этой мысли с каким-то странным спокойствием. Он уже знает. Конечно знает — он следователь, Игорь, это его работа, его дело, его ночь так же, как и её. Может быть прямо сейчас он сидит в каком-то кабинете с документами и кофе и думает о том, что дело сдвинулось.

Может быть мысли о ней.

Она не стала додумывать это дальше. Просто осталась, как есть — как о волшебном цветке в стакане воды, не требующем, чтобы он расцвёл время раньше.

Антуриум стоял в темноте в двух шагах.

Терпеливый, как всегда.

— Ждём, — сказала она ему тихо.

Закрыла глаза.

Утром позвонил Громов.

Не Светлана Юрьевна — он. В тридцать, пока Марина стояла у плиты с кружкой кофе, ещё не успела отпить восемь.

— Марина Андреевна. — Голос рабочий, собранный. Такое же, как всегда, только под ним что-то другое — тот же свет, что она слышала ночью у Светланы Юрьевны, только иначе окрашенная. — Вы знаете про Соколова.

— Светлана Юрьевна позвонила ночью.

— Я знаю. Извините, что разбудила — это было необходимо.

— Всё нормально.

Пауза. Короткая, рабочая.

— Нам нужно встретиться, — сказал он. — Сегодня. У вас есть время во второй половине дня?

— Есть.

— В три часа. — Пауза. — Можете приехать к нам в комитет, или я могу приехать к вам. Как вы себя чувствуете.

Марина удивилась этому вопросу. Раньше всегда — в комитете, протоколе, официально. Теперь он предложил выбор. Это было что-то новое.