Не та жена. Новые ростки после измены - Аглая Северская

— Можно, — сказал он. — Адрес у меня есть.

— Хорошо.

Небольшая пашаяуза — та самая, которую она уже умела узнавать.

— Как вы? — спросил он.

Марина смотрела в окно. Снег за ночь легко наконец — тонкий слой, едва белый, но легко. Первый настоящий снег в этом году.

— Не спала почти, — сказала она честно.

— Понятно. — Пауза. — До трёх постарайтесь отдохнуть.

— Постараюсь.

Он попрощался. Она убрала телефон.

Стояла с кружкой у окна и думала: он едет сюда. В три часа он будет здесь, в этой квартире, среди ее растений, ее вещей и ее жизни, которую она построила по одной черенке.

Это было странным — не плохо, не хорошо. Просто странным. Одна из этих странных вещей, которую я не знаю, как ознакомить, и просто живёшь с ними, пока они не станут привычными.

Она позвонила маме в десять.

Не потому что надо было — потому что хотелось. Просто слышу голос.

Мама ответила сразу.

— Марин? Что случилось?

— Почему сразу что-то случилось, — сказала Марина.

— Что ты звонишь в десять утра буднего дня, — сказала мама невозмутимо. — Говори.

Марина — про ночной звонок Светланы Юрьевны, про арест, про то, что Громов рассказал едет в три. Мама слушала молча. Марина слышала, как она ходит по кухне — маленькими шагами, привычным маршрутом вдоль окна с геранями.

— Мам, — сказала Марина, когда закончила. — Скажи что-нибудь.

— Я думаю, — сказала мама.

Марина ждала.

— Марина, — сказала наконец мама. — Вот этот следователь который едет. Это он спрашивал про антуриум?

Марина опешила.

— Что?

— Ты говорила — один человек сказал, что антуриум ждёт чего-то. Это он?

Долгая пауза.

— Да, — тихо сказала Марина.

Мама помолчала несколько секунд. Марина почти услышала, как она смотрит — осторожно, по-своему, тем способом, которым думают люди, прожившие достаточно.

— Убери со столом лишнее, — сказала наконец мама. — Поставь чайник. И не делай вид, что это просто рабочая встреча — ни перед ним, ни перед собой.

Марина стояла с телефоном и молчала.

— Мам, это рабочая встреча. У нас дело.

— Я знаю, что с вами дело, — спокойно сказала мама. — И всё равно убери со столом лишне.

На третьем этаже Марина обошла квартиру.

Убрала со стола лишнее — мама была права, там стояли три пустых стакана и стопка черенков ожидавших упаковки и чья-то банка с удобрениями. Прибрала, вытерла, поставила чайник на плиту.

Потом встала у стеллажа.

Обошла горшки — медленно, как всегда. Трогала листья. Задержалась в антуриуме. Смотрела на него долго — на темные плотные листья, на молчание, которое он держал уже два года.

Думала о том, что через полчаса здесь будет Громов. Что он будет сидеть в этой квартире и смотреть на эти растения, и они будут говорить о делах, о происшествиях, об Игоре, который теперь находится в следственном изоляторе.

А потом он уйдёт.

И она снова будет одна с растениями, тишиной и ноябрём за окном.

Это было правдой. Это нужно было помнить.

И всё равно — когда в дверь постучали ровно в три — она почувствовала, как что-то внутри сделало шаг согласия. Тихо, без разрешения, сам по себе.

Она открыла дверь.

Глава 16

Она не знала, ожидала чего.

Громов на пороге оказался таким же, как по телефону — ровным, без всякого внешнего, в тёмном пальто с каплями снега на плечах. Чуть выше, чем она помнила — хотя они встречались в кабинетах, за столами, там рост не читается так. Здесь, в дверях ее квартиры, считывался.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый, — сказала Марина. — Проходите.

Она отступила. Он вошёл — снял пальто сам, не ожидая, пока предложат, повесил на крючок. Аккуратно, как человек, который не хочет занимать чужое место больше, чем нужно. Разулся. Марина смотрела на эти жесты и думала, что он умеет входить в чужое пространство, чтобы она не чувствовала себя занятой.

— Сюда, — сказала она и пошла в комнату.

Он остановился у стеллажа.

Не сразу — сначала прошёл к столу, на защелке, огляделся. Но взгляд всё равно вернулся к стеллажу — Марина это увидела, не потому что следила, просто стеллаж занимал всю стену и не видеть его было нельзя.

Она наблюдала за тем, как он смотрит. Большинство людей при виде ее растений реагировали одинаково — вежливое удивление, иногда сколько же их, иногда как вы за всю ситуацию. Дежурные слова. Громов молчал и смотрел — медленно, без торопливости человека, слева направо, как он читает что-то на незнакомом языке и хочет понять, а не просто уйти глазами.

— Антуриум всё так же, — сказал он наконец.

Марина не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом понял — он помнил. С того единственного разговора, с той случайной фразой про антуриум, который ждёт. Он помнил.

— Всё так же, — подтвердила она.

Оно возникло как короткое слово, как это что-то значило. Что именно — она не могла прочитать.

— Садитесь, — сказала она. — Я поставлю чайник.

На кухне она стояла у плиты и смотрела, как нагревается вода.

Громов сидел в комнате — она это чувствовала, не видела. Слышала, как он открыл магнит, тихий шорох бумаги. Рабочий человек. Приехал по делу.

Она напомнила себе об этом.

Мама сказала, что убери со столом больше, и не делай вид, что это просто рабочая встреча ни перед, ни перед собой. Лишнее она убрала. Со второй — сложнее.

Это была рабочая встреча. Это был следователь с папкой, который приехал, потому что его бывший муж был виноват, и это обстоятельство теперь важнее. Это был факт. И одновременно — это был человек, который спросил, как вы голосом, в котором была пауза более длинной нужной. Который помнил про антуриум.

Обе вещи были правдой. Это и была конструкция.

Чайник закипел. Марина сделала чай — два стакана, просто чай, без лишних мыслей — и вернулась в комнату.

Громов сидел за столом прямо, папка открыта, но он не смотрел в нее. Смотрел в окне — на декабрьском дворе, на снегу которого лежит слой покрытия на крыше машин. Когда она вошла — повернулась.

Марина поставила стаканы. Села напротив.

Несколько секунд они молчали. Не неловко — просто каждый раз давал время.

— Как вы после ночи? — спросил он.

— Спала плохо, — сказала она. — Но лучше, чем ожидалось.

Он появился. Взял стакан, обхватил ладонями — и Марина почувствовала что-то теплое и немного смешное одновременно. Этот жест. Снова этот жест.

— Марина Андреевна, — сказал он, — я хочу