Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Я стараюсь не задерживаться на мысли, мелькнувшей на периферии сознания. Далласу двадцать пять. Сильно ли его заденет вид мужчины, который смотрит на меня? Мужчины старше и в сто раз успешнее?

Мы проезжаем мимо съемочной группы Лив, пытающейся укрыть аппаратуру от дождя, и я ищу глазами ее саму, хотя одновременно надеюсь ее не увидеть.

Единственное, о чем я действительно жалею в своем прошлом, — это она.

— Могу познакомить вас, — предлагает Джером.

Я сглатываю, ненавидя этот разговор. Но я не могу приказать мужику заткнуть его долбаный рот. Мне никто не нужен. Уже очень давно никто не был нужен.

Но мне это необходимо. Позарез.

И, пожалуй, будет даже приятно потыкать своей беззаботной жизнью в лицо Далласу.

— Ну, — вздыхаю я. — Полагаю, я не могу запретить тебе приводить его в «Комнату Вулфа», когда тебе вздумается.

Он улыбается, и я не стану отрицать — приятно все-таки иметь хотя бы одного человека, с которым можно открыто об этом поговорить.

— Только не сегодня вечером, — тут же добавляю я.

У меня планы.

** ** **

Летние занятия в Мэримаунте начинаются завтра, и в пустых коридорах уже чувствуется это предвкушающее затишье. Молния вспыхивает над внутренним двором, льет сильный дождь, и где-то вдали перекатывается раскат грома. Я прохожу мимо ярко освещенных классов, где преподаватели готовятся к работе, и уборщиков, застилающих свежие пакеты в урны.

Я никогда не оставался здесь дольше, чем было необходимо, когда сам был учеником, но я знаю, что школа не пустует все лето. Мало того, что учителя, у которых нет летней нагрузки, пользуются тишиной, чтобы спокойно подготовиться к осени в своих кабинетах, так еще и футбольная команда вот-вот начнет тренировки. Парни, которые никуда не уехали, уже качаются в тренажерке, набирая массу перед возвращением остальных примерно через месяц. Мне никогда не нравилось потеть до седьмого пота при стопроцентной влажности на футбольном поле, и когда я бросил команду посреди сезона в юниорском классе, это был первый из многих случаев, когда я понял, что пошел в маму, а не в отца. Она тоже не собиралась страдать ради его удовольствия.

Для этого есть куда более подходящие мужчины.

Поднявшись по лестнице к кабинету 244, я сбавляю шаг, когда класс оказывается в поле зрения.

У дверей кабинета Далласа, где выключен свет и горят свечи, я останавливаюсь, заставая врасплох Далласа Йегера и мою сводную сестру, и чувствую себя так, будто помешал чему-то личному.

София коленями устроилась на широком подоконнике из полированного красного дерева; штанины ее черных бриджей застегнуты ниже колен, а на затылке красуется бант из ленты в тон.

Ее длинные каштановые волосы растрепаны и падают на спину спутанными прядями, словно она только что вернулась с улицы. Даллас медленно кружит по комнате, бесшумно толкая парты и аккуратно расставляя их по-новому, не производя ни звука, пока наблюдает за тем, как она рисует.

Мерцание свечей играет на стенах, тучи пропускают лишь крохи света, пока сестра заполняет красками масштабный рисунок-каракули прямо на стеклах. Я уже видел ее работы раньше. Одна-единственная черная линия, изогнутая петлями, холмами и впадинами, образует пересекающиеся фигуры, а затем она раскрашивает каждый сегмент в новый цвет. Рисунок занимает всё семифутовое окно от края до края, пока еще наполовину пустой, но красные, фиолетовые и оранжевые тона оживают в отсветах пламени и струйках дождевой воды, стекающих по стеклу с обратной стороны.

София опускается на пятки кроссовок, и теперь на ней видны подтяжки поверх белой футболки с коротким рукавом. Отсюда она снова кажется одиннадцатилеткой. Именно такой она и хочет, чтобы ее видели.

Я перевожу взгляд на Далласа. Он продолжает бесшумно передвигаться по кабинету, стараясь не спугнуть ее, пока она наносит краску на каждый элемент. Он по-прежнему выше меня на пару дюймов и до сих пор будто не замечает моего присутствия. А может, заметил и просто позволяет мне полюбоваться. Он чертовски высокомерен.

Скользя взглядом вверх по его шее, я задерживаюсь на том месте, где угольно-черные пряди касаются затылка — вечно у него вид человека, которому на месяц просрочили визит к парикмахеру. На лоб тоже падает прядь, слегка дикая, но не неопрятная, а черный галстук небрежно болтается на воротнике белой рубашки.

Этот браслет Йегеров — три тонких кожаных ремешка, удерживающие эмблему со змеей, обвивающей песочные часы (точно такая же татуировка красуется у него на правом плече), — туго охватывает запястье, привлекая внимание к сильным предплечьям и красивым пальцам.

Его грудь стала шире, живот — такой же плоский и подтянутый, а в костюме он выглядит куда лучше, чем в джинсах. Мне нравится этот вид.

Уверен, здешние старшеклассницы и их тайные вздохи тоже ему по вкусу.

Прислонившись плечом к косяку, я засовываю руки в карманы.

— Какого возраста твои студенты в этом году? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову в мою сторону, и у меня внутри все падает точно так же, как в семнадцать лет.

София продолжает возиться с красками, не обращая ни на что внимания.

Даллас ставит на место еще одну парту:

— Будущие выпускники.

Я едва удерживаюсь от усмешки. Какая поэтичность.

— Помню свое лето в этом возрасте. — Я смотрю на него из-под полуприкрытых век. — А ты?

Он бросает на меня мимолетный взгляд, продолжая работать, и на его губах играет усмешка.

— Да.

Если бы мне было дело до того, чтобы весь мир знал о моих секретах, я мог бы разрушить всё хорошее в его жизни прямо тогда и там, но я вовсе не хочу отправлять его за решетку. Я хочу, чтобы он сам умолял меня остановиться.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне хотелось трахаться круглые сутки, — низким голосом тяну я, — и мне вечно было мало.

Никогда еще мне не было так хорошо.

— Последнее место, где мне хотелось находиться тем летом, — это классная комната, — продолжаю я. — Но кое-чему я все-таки научился.

— Не думаю, что ты вообще чему-то научился, — парирует он.

Я приподнимаю бровь. Серьезно? И что же, мать твою, он обо мне знает?

Он ставит на место