Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

золотые рамки для картин, золотые безделушки. Полы сверкают, и когда я дохожу до лестницы справа, то задираю голову на второй и третий этажи, мысленно прикидывая, какая гарантированная смерть ждет любого, кто оттуда сорвется. Всё вокруг чистое, яркое и какое-то фальшивое, и на секунду я даже начинаю чуть больше ценить Мейкона с Арми. В нашем доме всегда можно было просто сесть на любую мебель, и ничто не казалось холодным.

Как же похорошело бы это место, если бы я заставил какого-нибудь мажора умолять.

Отыскав нужный поворот наверх, я иду мимо семейных фотографий на стенах и портрета женщины, удивительно похожей на него. В отличие от снимков моей матери, ее улыбка на фото кажется искренней.

Войдя в спальню, я прохожу по короткому коридору в просторное помещение, похожее на номер в дорогом отеле. Девчонка, которую я видел внизу, устроилась на его кровати, опершись на локти — все еще в купальнике; кроме того, здесь стоят комод, рабочий стол и имеется собственная ванная.

Я нахожу его справа за раздвижными дверями — он по-прежнему стоит на балконе.

Я подхожу сзади, позволяя взгляду скользить по его волосам и опускаться на шею. Я почти улыбаюсь его нынешней смелости — позволяет мне подойти так близко. Как же просто было бы его толкнуть.

Вместо этого я отбрасываю искушение, опускаюсь на колени и принимаюсь обрывать сухие листья и мусор в большой серой кадке.

Повернув голову, он смотрит на меня сверху вниз:

— Ты ведь подписал соглашение о неразглашении, когда устраивался на эту работу, верно?

О чем мне вообще говорить? Об употреблении алкоголя несовершеннолетними? О том, что отец относится к нему как к куску дерьма? О ссорах его родителей?

Или, может, дело в его сводной сестре. Да, скорее всего.

— Если бы я собирался болтать, — произношу я, продолжая свое занятие, — ты бы уже знал. Это был бы совершенно другой разговор.

— И какой же?

Поднявшись, я запихиваю все листья в карман, сокращая расстояние между нами на дюйм. Затем на два.

— Ты нас боишься? — спрашиваю я его.

Его брови хмурятся, но он молчит.

Я выпрямляюсь во весь рост, так что мой нос оказывается чуть выше его макушки.

— Ты меня боишься?

Он по-прежнему не произносит ни слова.

— Не хочу, чтобы так было, — говорю я ему.

Иначе какой прок? Я хочу, чтобы он попробовал бросить мне вызов. Пожалуйста.

Его грудь часто вздымается и опадает от тяжелого дыхания; проходит секунда, за ней еще несколько, и я теряюсь в догадках, что делать, ведь вариантов слишком много. Я ведь могу пустить ему кровь или заставить...

Он резко подается вперед, хватает меня за горло и прижимает спиной к ограждению балкона, обнажая зубы.

Мне требуется секунда, чтобы перевести дыхание, пока металлические перила больно впиваются в поясницу.

— Я могу сделать сейчас всё, что захочу, — шепчет он, глядя на меня исподлобья, — и мне за это ничего не будет. В этом твоя суровая реальность.

Я стараюсь не рассмеяться — мой пульс частит так бешено, что это кажется чертовски правильным. Всё внутри горит от жара — сердце, руки, кровь, бегущая по венам, — но по коже все равно бегут мурашки. Никто и никогда раньше не брал меня за горло вот так, но в этом есть что-то пугающе интимное. Его хватка недостаточно сильна, чтобы причинить боль — ровно настолько, чтобы удержать меня.

— Возможно, — выдыхаю я. — Но когда-нибудь, когда я буду стричь твой гребаный газон, я ничего подписывать не стану. — Я подаюсь вперед, прижимаясь к его руке и сокращая расстояние между нашими лицами до минимума. — Но ты все равно меня наймешь. — И улыбаюсь. — Даже несмотря на то, что боишься меня.

Потому что тебе нравится на меня смотреть, верно? Даже эта чертова «Комната Вулфа» со всеми ее утехами не способна занять его мысли так, как это уже сделал я.

Я сбиваю его руку, и его яростный взгляд встречается с моим насмешливым. И что же ты сделаешь, черт побери?

Гром прокатывается по небу, порывистый ветер взлохмачивает пальмы на его балконе.

— Дождь собирается. — Я возвращаюсь в спальню, бросая вызов — если у него, блять, хватит духу его принять. — Сегодня ночью Бэй вспыхнет.

Уходя, я, правда, не особо верю, что он явится. Он из тех парней, что круты только на собственной территории.

Глава 5

Каллум

Если бы я только никогда не приезжал сюда.

Хотя я рад, что приехал. Ни за что на свете не променял бы то лето на что-то другое.

Саноа-Бэй всегда был полной противоположностью всему, из чего состоял Сент-Кармен. Мы были ухоженными; они — дикими. Мы — яркими и новыми; они — древними и обветшалыми. Мы строились, а они разваливались на части.

Мы процветали; они выживали.

Я смотрю в окно, наблюдая за ярко раскрашенными домами на сваях, темным, заросшим лесом вокруг и тем, как свет мерцает сквозь струйки дождя на стеклах «Кадиллака».

Здесь даже облака словно висят ниже.

Как только отец уйдет сегодня вечером, начнется самое веселое. Жду не дождусь.

Я наполняю легкие воздухом, втягивая ароматы, которых нам так не хватает в Сент-Кармене. Конечно, там пахнет отлично. Дома, отели, рестораны, люди...

Но здесь пахнет иначе — самим воздухом. Океан, земля, пальмы и пот... Это заперло меня в комнате с протекающей крышей и скрипучей кроватью, где невозможно было думать, но где я еще никогда в жизни не чувствовал себя так чертовски хорошо.

— Помнишь, когда мы в последний раз были здесь вместе? — спрашивает меня Майло.

Они с Джеромом сидят напротив нас с Винсентом — наш водитель как раз везет нас в Саноа-Бэй, чтобы осмотреться на месте и оценить, что изменилось с тех пор, как мы уехали в колледж.

Я смотрю в окно, помня об этом, но мне плевать. Тогда мы были с Клэй Коллинз и Крисджен Конрой, стащили семинольский флаг, и все, чего мне хотелось, — это чтобы все они просто исчезли. К тому моменту я катился по наклонной, из которой уже не мог