Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

И я произношу слова, которые режут меня изнутри. Которые убивают нас обоих. Которые я не могу не сказать, потому что страх сильнее любви.

— Мы разводимся, Савва. Я хочу развод.

Савка смотрит на меня. Долго. Бесконечно долго. Вижу, как гаснет огонек в его глазах. Как темнеет взгляд. Как сжимаются челюсти. Как он делает вдох — глубокий, тяжелый, последний.

— Хорошо, Марина, — говорит он тихо. Голос его сухой, пустой. — Хочешь развод — будет развод.

Мамонтов встает. Медленно, как старик.

Слышу, как хрустят его колени. Вижу, как он опирается рукой о тумбочку, чтобы удержать равновесие. Его рука дрожит.

Он идет к двери. Не оборачивается. Спина прямая, плечи расправлены. Но…

Я вижу — это усилие.

Савка делает вид, что ему не больно. Что он справится. Что он может без меня. Но…

Я знаю его.

Знаю, что сейчас, выйдя за дверь, он прислонится к стене. Закроет глаза. И будет стоять так, пока не сможет дышать.

Смотрю на любимую спину. Широкие плечи, прямая спина. Моя опора. Моя стена. Мой муж.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

В тишине палаты ощущаю, как во мне что-то умирает. Не любовь…

Любовь не умирает. Любовь не умирает, она просто превращается в боль. В тупую, ноющую, бесконечную боль.

Умирает надежда. Та самая, маленькая девочка в белых коньках, которая верила, что её принц никогда её не бросит. Но…

Ведь это я его бросила. Я. Сама. Как моя мама когда-то.

Закрываю глаза, и слезы текут снова. Я уже не вытираю их. Они текут сами, без спроса, без разрешения. Они вымывают из меня что-то важное. Что-то, что держало меня на плаву. Я вою в голос от боли и страха…

А в голове звучат слова психиатра: «Это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы — не ваша мать, а Савва — не ваш отец».

А я хочу?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Знаю только, что сейчас мне больно. И что завтра будет больно. И что послезавтра будет больно.

И что я сама выбрала эту боль. Потому что легче вышвырнуть первой, чем ждать, когда уйдут.

Как мама. Как мама.

Сжимаю подушку, прижимаю к лицу, чтобы медсестры не услышали мой крик и не прибежали. Чтобы никто не видел, как я разваливаюсь на куски.

Потому что я разваливаюсь на атомы.

Я разваливаюсь и не знаю, смогу ли собрать себя снова.

Маленькая девочка в белых коньках плачет на ступеньках подъезда. А Савка сидит рядом, обнимает её и говорит: «Я с тобой. Я никуда не уеду». Но…

Он уже уехал. Я вышвырнула его.

Как мама. Как мама…

Глава 15Разговор с детьми

Савва

Пока Маринка лежит в больнице, я бьюсь с Карповым и ментами и мотаюсь между домом и квартирой, где живет Ваня.

Иван заболел серьезно. Ему нужна помощь.

Ночь носил его на руках, потому что он метался от жара и звал маму. А мамы нет. Мама умерла.

Не могу смотреть на этого маленького, худенького, болезненного мальчика, который сжимает мою руку и шепчет: «Папа, не уходи».

У меня сердце разрывается на части.

Понимая, что мальчишке нужна женщина рядом, я нанял няню с проживанием. Новая постарше, с добрыми глазами, которая умеет успокаивать. Пусть будет с ним, пока я не могу быть рядом.

Каждый вечер возвращаюсь домой, к детям. Слава и Ия смотрят на меня с ожиданием.

Они всё знают. Но…

Молчат.

Спрашивают только про маму. Как она? Что говорит? Когда выпишут?

Младшие пока не понимают.

Для них мама просто уехала, скоро вернется. Машка вообще не понимает — она кричит «мама, мама», тычет пальцем в дверь, плачет.

Беру свою принцессу на руки, качаю, целую в макушку. Она пахнет Маринкой. Так же, как и все наши дети.

Понимая, что разговор неизбежен, в один из вечеров все же не выдерживаю.

Сажаю детей в гостиной. Платон и Марк на диване, Ия в кресле, Слава у окна.

Машку беру на руки — пусть будет со мной, пусть чувствует мое тепло.

— Ребята, — обращаюсь к детворе. — Мама еще немного побудет в больнице, но скоро вернется.

— А когда? — спрашивает Марк.

— Скоро, — говорю, думая как начать. — Я хочу вам кое-что объяснить.

Дети смотрят на меня.

Платон хмурится, Марк крутит робота в руках, Ия напряжена, у Славки — каменное лицо.

— Так получилось, что у вас есть еще один брат. Его зовут Ваня.

Тишина. Платон перестает крутить машинку, поднимает голову.

— Какой брат? — спрашивает он.

— Маленький, — отвечаю сипло. — Он на год старше Маши.

— А откуда он?

Марк хмурится.

— Родился?

— Да... — откашливаюсь, потому что слова застревают в горле.

— У нас родился? — уточняет Платон, и в его голосе появляется что-то новое, взрослое.

Сын смотрит на меня, и я вижу — он уже догадался. Или почувствовал.

— Нет, — говорю. — Не у нас.

Смотрю на Славку и Ию. Они оба хмыкают и отводят глаза.

Слава сжимает челюсть. Ия кусает губу.

— У меня родился, — продолжаю я.

— Подожди…

Платон садится прямо, его лицо становится серьезным.

— Ты же не можешь родить ребеночка. Ты же мальчик.

Резонное замечание. Я хмыкаю.

— Да, мальчик, — говорю. — Ваню родила другая женщина. Не наша мама.

— Как это — другая?

Марк хмурится.

— Чужая?

— Да…

Киваю.

— Чужая.

— Как это — чужая?

Платон не понимает.

— Папа, как может быть брат от чужой тети?

Я молчу. Смотрю на них, на маленьких и больших уже, на Славку с Ией.

И понимаю, что мне трудно объяснить детям, откуда взялся Ваня.

Ваня — ваш брат, это самое главное.

Но как сказать им то, что я сам не могу принять?

И тут Платон выдает:

— А это, как у Петьки из класса? У его отца была другая тетка, и она родила ребенка. Петька рассказывал. Они теперь живут в другой квартире, и папа к ним ходит в гости.

Повисает пауза. А потом разряжается.

Славка ржет — громко, раскатисто, как будто его прорвало.

Ия тоже смеётся — нервно, со слезами на глазах. Платон и Марк извинение и тоже начинают смеяться.

Машка не понимает, но тоже улыбается, глядя на старших.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри отпускает. Дети — они такие. Они могут смеяться даже в аду.

— Ну это…

Платон вытирает слезы.

— У нас теперь тоже есть брат от чужой тети?

— Да, — говорю. — У папы есть еще сын.

— У папы, — уточняет Ия, и в её голосе — сталь. — Не у мамы. У папы.

— Ия, — говорю я. — Ваня — ваш брат. Это всё, что пока все должны знать.

Слава не выдерживает.

Сын отходит от окна, садится рядом с Платоном, смотрит на меня тяжелым взглядом.

— У нас с