Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— Слава, что врачи говорят?

— Мать антидепрессантов наглоталась. Из-за тебя…

В голосе сына впервые появляются хамские нотки. Такого раньше я не слышал никогда.

— Сын...

— Мы с Ией в больнице, — обрывает он меня

Бросаю всё. Лечу, нарушая все правила.

В больнице меня встречают Слава и Ия.

Дети сидят на скамейке в коридоре, сжавшись, бледные, с красными глазами.

Смотрят на меня, как два волчонка, которые готовы рвать глотку любому, кто подойдёт к их матери.

— Папа, как ты мог? — голос Ия дрожащим голосом.

Дочь смотрит на меня, и в её глазах — боль, которой я никогда не видел.

— Мать нам всё рассказала, — произносит Слава. — Всё.

— Она под капельницей, — добавляет Ия. — К ней пока не пускают.

Сажусь рядом с ними. Молчу. Не знаю, что сказать.

— Вы взрослые, — начинаю, подумав. — Я виноват. Так произошло. Один раз. Это некрасиво. Мне стыдно. Но… Есть мальчик — Ваня…

— Да… Мама сказала, что у тебя есть сын, — голос Ии срывается. — И что ты нас больше не любишь.

— Не ерунди, дочь? — поворачиваюсь к Ие. — Я вас очень люблю. Вы мои дети.

— Папа, как ты мог? — она смотрит мне в глаза, и я вижу в них ту же боль, что и у Маринки вчера. — Ну как ты мог?

— Ия...

— Я виноват, — повторяю снова. — Я знаю. Но Ваня не виноват. Ему три года. Он на год старше Маши. И у него больше никого нет.

— Мама сказала: пусть отдает в детский дом, — Слава смотрит в пол. — И она с тобой разводится.

Слушая сына, молчу и сжимаю кулаки.

— Пап, я не хочу с тобой ссорится, — говорит Слава. — Но… Я на стороне мамы...

Он поднимает глаза. В них — вызов и боль.

Смотрю на своего первенца, которого я носил на руках, которого учил стоять на доске, которому рассказывал сказки. Он вырос. И он выбирает мать.

Опускаю глаза, морщась.

— Я хочу, чтобы мы были все вместе, — тихо говорит Ия. — Даже с этим мальчиком. Ваней. Мы же семья. Но… Маму жалко. Очень…

Хлюпает носом дочь.

— Я поговорю с матерью, — обещаю, не чувствуя уверенности.

Увидеться с Мариной мне удаётся только следующий день.

Зайдя в палату, вижу мою кроху.

Она сидит на кровати, бледная с капельницей в руке.

Смотрит на меня пустыми глазами.

— Я подаю на развод, — выдыхает, не здороваясь. — Я не буду с тобой жить. Я не буду воспитывать твоего ребёнка.

— Марина, ты зачем таблеток нажралась? — спрашиваю резко. — Ты понимаешь, что могла детей сиротами оставить. Дура...

— Я не нажиралась, — отвечает она равнодушно. — Мне было плохо. Меня трясло. Я выпила антидепрессанты.

— Всю банку?

— Не всю, — отвечая, она отворачивается. — Это неважно. Тебя это не касается.

— Если бы я сдохла, тебе было бы легче, — добавляет тихо. — Трахайся, с кем хочешь…

— Мне легче не было бы, — говорю жестко. — Не было бы, Марина.

— Я подаю на развод, — повторяет она. — Я тебя ненавижу...

Смотрю на неё. На эту женщину, которую люблю с пяти лет. На мать моих детей.

На ту, без которой я не представляю жизни. И понимаю: она не отступит.

— Хорошо, — отвечаю, вздыхая. — Хочешь развод — будет развод.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Слышу шаги. Открываю глаза.

Передо мной — Маринкина мать. Та самая, что когда-то выкидывала вещи мужа с пятого этажа. Та, которая орала на весь двор и проклинала предателя. Та, чья дочь сейчас повторяет её судьбу.

Теща смотрит на меня с ненавистью.

— Как ты мог с ней так поступить? — голос её дрожит. — Ты же знаешь! Ты же знаешь, она до сих пор не может пережить предательство отца!

— Я всё знаю, — отвечаю спокойно. — Но только вы помните, к чему привела ваша история. Я не хочу, чтобы мои дети так же страдали.

Теща поджимает губы, глаза — мокрые.

— Поговорите с дочерью, — прошу примирительно. — Марина требует развода.

— А ты? — она смотрит на меня.

— Если Марина хочет развод — она его получит, — отвечаю коротко и иду по коридору.

Спиной чувствую её взгляд. Слышу, как она всхлипывает. Не оборачиваюсь.

Выхожу на улицу. Сажусь в машину. Смотрю на серое небо, на мокрый асфальт, на больничные окна.

Где-то там, за одним из них, лежит моя жена, которая больше не хочет быть со мной.

Закрываю глаза и вижу Ваню. Маленького, худенького, печального, который ждёт, когда его заберут.

Мальчишка ни в чём не виноват. Ни в чём.

Как и Маринка когда-то. Как и мои дети сейчас.

Завожу машину и еду. Не знаю куда. Просто еду…

Глава 13Диагноз

Савва

Выхожу из палаты Марины. Иду по коридору, мимо медсестёр, мимо капельниц, мимо людей, которые смотрят в одну точку.

В голове — каша.

Маринкины слова, её глаза, её «ненавижу».

И этот взгляд, когда я встал перед ней на колени. Она отвернулась. Отвернулась, как от прокажённого.

В коридоре меня перехватывает терапевт. Невысокий, в очках, с усталыми глазами.

— Савва Андреевич?

Мужчина протягивает руку.

— Я хотел с вами поговорить. О состоянии вашей жены.

Слушаю, — выдыхаю сипло.

— Пройдёмте в мой кабинет.

Заходим в небольшое помещение. Врач садится напротив, листает какие-то бумаги.

Смотрю на его руки — спокойные, уверенные.

Мне бы такую уверенность сейчас.

— Савва Андреевич, должен вам сказать прямо… Врач поднимает глаза.

— Вашей жене необходима психологическая помощь. Но даже больше — требуется помощь психиатра.

— Психиатра? — переспрашиваю удивленно. — Она же просто...

— У вашей жены определённое расстройство психики, — перебивает он. — Я не психиатр, но даже я вижу: то, что происходит внутри её головы, требует коррекции.

— Расстройство?

Не верю своим ушам.

— Какое расстройство?

— Точно не могу вам сказать. Но… Знаю точно, что этим нужно заниматься. Нужен хороший специалист, который смог бы скорректировать состояние вашей жены.

— Она просто переживает, — говорю я. — У нас пятеро детей, большая ответственность...

— Савва Андреевич…

Врач смотрит на меня поверх очков.

— Дело не в детях. И не в ответственности. Это лежит глубже. Гораздо глубже. Я сейчас дам вам номер телефона нашего психиатра. Вы сможете с ним переговорить. Я уже выписал направление на консультацию.

— Невропатолог? — уточняю я.

— Нет…

Терапевт качает головой.

— Невропатолог — это другое. Нервы здесь имеют малое отношение. То, что у вашей жены — это не нервы, а психика.

Слушаю терапевта и понимаю: он прав.

Всё, что я видел годами. Всё, от чего уставал. Всё, что списывал на характер, на ревность, на «вся в мать». Это не просто «такая натура».

Это что-то, что нужно лечить.