Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

Не могу остановиться.

Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.

Иду обратно.

Хватаю следующую партию. И так несколько раз.

Я мечусь, как та мать в моем детстве.

Ненавижу себя за это. Но…

Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь — лопну от злости и боли.

На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»

Слава уже взрослый — девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…

Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.

А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…

Как объяснить им, что их отец — предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?

Дети любят Савку. Нет…

Они обожают его.

Для них папа — герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.

И теперь я должна сказать им: ваш герой — подлец.

Ваш папа — не тот, за кого вы его принимали.

И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.

Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.

Как мечтала, чтобы они помирились.

И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.

Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.

И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.

Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.

И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец — мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.

Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.

В моей груди снова обрывается.

Ставлю пакет рядом с остальными.

Смотрю на эту гору его вещей.

Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.

И понимаю: я вышвырнула его.

Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…

Внутри — пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.

Такая, которой я боялась всю жизнь.

Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.

— Забери, — шепчу в пустоту. — Забери всё. И проваливай.

Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.

А если нет?

Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.

В доме тихо. Слишком тихо.

Дети затаились, не дышат.

В нашей спальне, на кровати — пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.

На кухне — остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.

Поднимаюсь, бреду на кухню.

Беру чашку, подношу к носу.

Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.

Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.

Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.

Везде Мамонтов. Везде его запах, его след, его присутствие.

Чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой своего тела, которое помнит его лучше, чем я хочу.

Забираюсь в самый дальний угол, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Здесь сейчас темно, и холодно. И хорошо.

Пусть будет холодно. Холод отступает жар боли.

Я снова плачу. Тихо, чтобы дети не слышали. Всхлипы вырываются из груди, рвут горло, выжигают глаза.

В голове стучит: «Никогда не прощу. Никогда. Никогда».

Мамины слова. Мои слова.

И я не знаю, как мне теперь жить без него. Понимаю, что иду по материнским следам.

Полгода истерик, потом годы пустоты, годы одиночества, годы, когда она смотрела на чужие семьи и плакала по ночам.

Не хочу быть как мать. Но…

Я уже стала.

Сижу в темноте, смотрю на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки, на слёзы, которые капают на колени. И думаю о том, где он сейчас… На улице, стоит среди своих вещей. Или уехал. Или...

Чертыхаюсь и матерюсь…

Называю себя ноющей слабачкой: «Не ной, Марина, ты вышвырнула его. Вышвырнула из сердца…»

Но… сердце болит. Оно кровоточит, оно рвётся на части, оно хочет к нему.

Потому что тридцать лет любви не стереть одним пальцем. Не выжечь пощёчиной. Не перекрыть криком.

Поднимаюсь, иду в спальню. Сажусь на кровать, где мы спали вместе. Смотрю на пустую половину. На подушку, которая хранит запах Савки. Провожу рукой по простыне — холодно. Он ушёл. Правда ушёл.

Достаю телефон. Смотрю на его номер. Палец замирает над кнопкой вызова.

Не звоню.

Не могу. Не должна. Не прощу.

Я вышвырнула его из сердца. И теперь я должна научиться жить с этим.

А дети... Они тоже переживут.

Если смогут. Если я смогу.

Ложусь на его половину, сворачиваюсь калачиком, вдыхаю его запах. Закрываю глаза и чувствую, как что-то во мне обрывается окончательно. Навсегда.

Как та струна, которая лопнула внутри меня от моей пощёчины.

Не знаю, как собрать эти осколки. Не знаю, смогу ли.

Знаю только одно, что сейчас мне больно.

Больно, как раненому зверю, что хочется выть.

И я вою. В подушку, чтобы дети не слышали.

И в этом мое вое — вся моя боль.

Вся моя любовь. И его предательство, которое меня убивает...

Глава 11Переждать ураган

Савва

Сижу на кухне.

Тихо. Слышно, как часы тикают. Как холодильник гудит. Как в спальне ревет и беснуется Маринка.

От звуков и понимания происходящего меня рвет на части. Но…

Я сижу, сцепив руки на столе, и слушаю.

Дверь гардеробной хлопает — раз.

Вещи летят на пол — два.

Маринкины шаги — туда-обратно, туда-обратно. Представляю эту картину: кошка моя мечется, хватает рубашки, рвёт их, швыряет.

Я знаю её тридцать лет.

Знаю, как она выглядит в ярости — волосы растрёпаны, глаза горят, пятна на шее, на груди.

И голос... голос, который может стекла выбить.

Мне хочется пойти туда. Прижать её к себе. Завалить на кровать, лечь сверху и держать. Держать, как сумасшедшую, пока не выбьется из сил. Пока не устанет. Пока не перестанет истерить. Но…

Это я сейчас не сделаю, потому что будет только хуже.

Если я подойду, Маринка окончательно