Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

И вдруг…

Руки жены выскальзывают из моих.

— Что ты сказал? — голос Маринки сел, стал чужим.

— Мариш, я всё тебе рассказываю сам, — говорю я, поднимая глаза. — Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Рак. Скоротечный…

Маринка сначала плюхается на стул, словно ее как птицу подрезали в полете, а через секунду вскакивает.

Стул летит на пол с грохотом, от которого, наверное, вздрагивает весь дом.

— Как ты мог? — ее голос набирает высоту, срывается штопор визга. — Подонок! Подлец! Ты предал нашу любовь! Нашу семью!

Я встаю, протягиваю руки, чтобы её удержать, остановить. Но…

Она бьёт меня по рукам, отшатывается, смотрит так, будто перед ней не муж, а черт.

— Как это случилось? — она мечется по кухне, хватается за столешницу. — Где? Когда? Ты всё это время с ней встречался? Вы трахались все эти годы, пока я дома… пока детей растила… пока Машку рожала?!

— Нет, Марина! Это был один раз!

Я иду за ней, пытаюсь поймать её взгляд.

— Один! На Алтае! Я больше никогда с ней не виделся!

— Ты мне сейчас об этом говоришь.., — она резко оборачивается.

Я вижу её лицо — бледное, с красными пятнами. И глаза огромные, дикие.

— Ребёнок?! У неё от тебя ребёнок?! Да?! Ты сказал, она умерла!

Я молчу. Не могу сказать. Слова вязнут в горле, как камни.

— Отвечай! — она хватает меня за грудки, трясёт.

— Да, — выдыхаю я. — Мальчик. Ему три года. Его зовут Ваня.

— Ребёнок твой?!

Маринка смотрит на меня.

И я вижу в её глазах, как рушится её мир. Наш мир…

Тот самый, который мы строили столько лет.

Этот мир падает, осыпается и рассыпается на осколки и пиксели

— Как ты мог? — шепчет Марина. — Как ты мог, Савва… Подонок… Мерзавец…

Внутри меня что-то взрывается. Но…

Я держусь.

И тут её рука взлетает, и пощёчина врезается в мою щеку с таким звоном, будто лопнула струна. Голова дергается в сторону, во рту — привкус крови.

Принимаю пощечину со смирением. Понимаю, что заслужил все это.

— Так ты с ней всё это время, мерзавец! — орёт Марина, и слёзы уже текут по её щекам, но она их не замечает. — Вы встречались? Ты ей звонил? Ты мне врал всё это время?!

— Нет! — рявкаю я, чувствуя, как во мне самом закипает что-то чёрное. — Я с ней не виделся! Я не знал про ребёнка! Мне сказали только после её смерти!

— И ты поверил?! — она замахивается снова, но я перехватываю её руку. — А тест?! Тест делали?!

— Делали, — говорю глухо. — Он подтвердил — 99,9%

— Значит, ты мне всё это время изменял! — она вырывает руку, отступает к стене. — Я рожала тебе детей, а ты в это время... с другой… с другими… Скотина…. Мерзкий… похотливый козел

— Марина...

— Молчи! Ублюдок…

Голос жены срывается на визг такой силы, что, наверное, слышно на втором этаже.

Я быстро иду к двери, закрываю её на замок. Потом вторую дверь, в гостиную.

Не хочу, чтобы дети это слышали.

Не хочу, чтобы они видели нас такими.

— Ты закрываешь двери?

Марина истерично смеётся. И смех этот страшнее крика.

— Боишься, что дети узнают, какой их отец подлец?

— Нет… Боюсь, что они услышат, как их мать сходит с ума, — говорю я жёстко и зло. — Не хочу, чтобы они стали участниками этого цирка.

— Я схожу с ума?!

Марина подлетает ко мне, тычет пальцем в грудь и пихает со всей злости.

— Это ты! Ты устроил цирк! Ты разрушил нашу семью! И теперь... теперь я должна жить с этим? Еще вероятно, и принять твоего ублюдка?!

— Не называй его так, — рычу, и в голосе появляется металл. — Он мой сын. И он будет жить с нами.

— Нет!

Взвизгивает и отшатывается Марина, будто я её ударил.

— Этого не будет никогда!

— Ах, никогда? — рявкаю, и во мне поднимается такая волна ярости, что я едва её сдерживаю себя. — Дорогая, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Моему терпению может наступить конец. Ты сумасбродная «змея особой ядовитости». Я устал терпеть твои забубоны!

— Мои забубоны?

Марина смотрит на меня с такой ненавистью, что я на секунду перестаю дышать.

— Это, значит, я виновата? Ты сунул в чужую бабу, потому что я тебя допекла?!

— Я тебе во всём честно сознался! — рычу, срываясь на крик. — Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил! А ты?

— А я? Что я? — её голос дрожит, но она держится. — А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой? Принять… переварить… сказать спасибо за честность… и простить? Нет... Этого не будет... Ни–ког–да...

Жена смотрит на меня, и в её глазах — боль, обида, ярость и что-то ещё.

То, что я боюсь увидеть. Безысходность.

— Ты всё это время с ней, — шепчет она. — Ты мне врал. Ты говорил, что любишь, а сам...сам… мерзавец… говнюк…подлый трус… молчал столько лет…

— Я не врал!

Подхожу к ней, хватаю за плечи, встряхиваю.

— Я люблю тебя! Только тебя! Это была ошибка, глупость, я ничего к ней не чувствовал! Ты — моя жизнь!

— Не чувствовал ничего и трахал? Целовал… Вылизывал… Тфью… Между ног ей смотрел… В глаза… Мерзавец… Гореть тебе в аду…

— Хватит херню пороть, — рявкаю и снова дергаю ее.

— А твой сын?

Марина смотрит мне в глаза, и я вижу в них бездну.

— Он — твоя жизнь?

Я молчу. Не могу ответить. Потому что все мои дети — моя жизнь. И этот ответ разорвёт мою Маринку окончательно.

— То молчишь, подонок? Убирайся, — тихо выдыхает Марина. — Убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен. И байстрюк его не нужен…

Она вырывается, отходит к двери. Спина прямая, как струна. Сплошная — гордость и боль.

— Марина...

— Я сказала, убирайся! — она оборачивается, и в её глазах — слёзы, которым она не даёт пролиться.

— Не заигрывайся, дорогая моя! Мое терпение не бесконечно, — рычу, думая, как быть дальше. — Ваня будет жить с нами…

— Не будет… И не надо пугать ежа голой жопой. Я подаю на развод…

— Ты в своём уме, жена моя — мать моих детей?

— В своем… Я, наконец-то, в своем уме…

Марина открывает дверь и уходит с прямой, как струна, спиной.

Впервые я не бегу за ней. Не хватаю за руку.

По шагам понимаю, что она идет по лестнице, в нашу спальню.

Слышу, как хлопает дверь. Как щёлкает замок.

Остаюсь на кухне один.