Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

В ушах — её голос и слова. В щеке — огонь от пощёчины.

И внутри, где-то глубоко, я понимаю: она не простит. Не сейчас. И может быть, никогда.

Сажусь за стол, закрываю лицо руками.

И впервые за много лет чувствую, как глаза щиплет. Не от ветра, не от холода.

А оттого, что я только что разрушил всё, что строил двадцать пять лет.

Сверху доносится глухой звук — что-то упало. Потом ещё.

Знаю, Маринка вышвыривает из шкафа мои вещи.

Я не иду к ней, потому что знаю: сейчас мои слова только сделают больнее.

Достаю телефон. Смотрю на уведомление, которое пришло сегодня утром: «Савва Андреевич, документы на опеку готовы. Мальчика можно забирать».

Закрываю глаза. И понимаю, что либо Марина примет Ваню, либо я потеряю её навсегда. Третьего не дано…

Глава 10Вышвырнуть из сердца

Марина

Лечу в спальню, как пуля. Ноги несут сами.

Сердце колотится на кончике языка.

Перед глазами — красная пелена.

Я не вижу ничего кроме Савкиных вещей.

Его проклятых вещей, которые пахнут им, его одеколоном, его потом — его предательством.

Я на таком взводе, что в легких заканчивается воздух.

Хватаю ртом кислород, но его нет.

В груди — огонь. В голове — его слова.

Они бьются, как птицы в клетке, вырываются наружу:

«Там была женщина. Ошибка. Ребёнок. Мой сын».

— А-а-а! — вырывается из меня диким, звериным воем.

Открываю дверь гардеробной.

Хватаю первую попавшуюся рубашку – белая, любимая.

Я покупала её Савке на день рождения.

Выбирала часа три, перебрала все, какие были в магазине.

Продавщица смеялась: «Вы такую дорогую вещь берёте, а переживаете, как за себя».

Я тогда ответила: «Это для мужа. Он у меня особенный».

А потом Савва, обнимая шептал мне: «Маришка, ты моя — самая лучшая».

— А-а-а! — снова крик. — Самая лучшая… Потому что другие… Нет… Так другая была не лучше…

Дергаю ворот рубашки в разные стороны.

Слышу треск ткани. Чувствую, как лопаются нитки.

Мне становится легче.

Рву на куски, швыряю на пол, топчу ногами. Кусочки белой материи разлетаются по комнате, как снег. Как тот снег на катке, когда Савка впервые взял меня за руку.

— Мерзавец! — ору я, и голос срывается. — Подлец! Козёл! Чтоб ты сдох!..

Выдергиваю с вешалки его джинсы.

Хватаю дорожную сумку. Скидываю в нее футболки, свитера, куртки — всё летит в одну кучу. Я не разбираю, не складываю, не жалею.

Хочу, чтобы здесь, в моем доме, не осталось ничего от предателя.

Ни единой вещи. Ни единой зацепки. Ни капельки памяти о нем.

Я вышвыриваю его не из дома, а из сердца. Из жизни. Из моей души, которая теперь дырявая, как решето.

Пусть всё горит. Пусть всё превратится в пепел, как наша любовь.

Пусть он исчезнет из моей жизни, чтобы мне не было так больно.

От мыслей своих я рыдаю.

Слёзы застилают глаза. Растираю их рукавом, но они становятся только сильнее.

Текут по щекам, падают на пол, на его вещи.

Я даже не успеваю их смахивать. Они льются рекой, горячей, солёной, выжигающей всё внутри.

Падаю на колени посреди разбросанных вещей. Хватаю его свитер — тот самый, серый, кашемировый, который он надевает, когда мы смотрим кино.

Подношу к лицу. Нюхаю. Пахнет Савкой. Его потом. Моим любимым запахом. Тем, который стал моим еще в детстве!

Я втягиваю носом его запах, понимая, что больше никогда не почувствую его.

— Чтоб ты сдох! — шепчу я, и вдруг замираю, потому что в голове раздается голос матери.

Ее слова матери. Те самые, что она кричала отцу много лет назад.

Я замираю. Прямо посреди спальни, сжимая в руках свитер Савки, и вдруг — проваливаюсь. Проваливаюсь в детство, в тот день, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

*** Мне семь лет.

Стою в дверях спальни, маленькая, худая, в розовой пижаме в горох, которую сшила бабушка. Родители не видят меня.

Я прижалась к косяку, боюсь дышать.

Мать мечется по комнате, собирает отцовские вещи.

Она рыдает, кричит, швыряет их на пол.

Отец стоит у окна, молчит.

Он всегда молчит. Спина прямая, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но…

Я вижу: ему больно.

Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.

— Чтоб ты сдох! — орет мать. — Мерзавец! Предатель!

И я вздрагиваю всем телом.

— Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!

Я не понимаю, что случилось.

Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась — всё изменилось.

Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.

А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.

И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.

Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.

Полгода я жила в какофонии материнской истерики.

Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.

Орала, что все мужики — козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.

Я любила отца. И он меня тоже.

Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.

Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…

Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось — навсегда.

И теперь я делаю то же самое.

Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.

В руках — любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.

Помню, как мы выбирали её.

Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.

А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.

С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.

Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.

Пахнет горами.

Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.

Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.

— Ненавижу! — ору и швыряю куртку на пол.

Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи — носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.

Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.

Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.

Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.

Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.

Вижу Славу и Ию.

Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.

— Мам… — говорит дочь, дрожащим голосом. — Мам, что случилось? Что с папой?

— Идите к себе! — рявкаю в ответ.

«Ваш отец предатель и подонок!» — мысленно добавляю слова своей матери.

Дочь шарахается, захлопывает дверь.

Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя