Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

Истерика новой волной захлестнёт её с головой.

Она перепугает детей, разбудит Машку.

Потом моя вина судорожно на наших детей, потому что мы ей все жизнь испортили, потому что она для нас все, а мы только в душу ее гадим.

Это я слышал много раз. Но, слава Богу, только я.

Зная Марину тридцать лет, я понимаю: ей надо пройти через шторм.

Как урагану снести дома. Сорвать и разрушить всё внутри себя. Выдохнуться, ослабнуть, устать.

И только тогда, когда она рухнет без сил, с ней можно будет разговаривать.

Терпеливо жду...

Слышу, как жена носится взад-вперёд.

Как открывается дверь в коридор. Как выволакивает мои вещи к лестнице.

Шаги — вперед – назад.

И вдруг детские голоса.

Ия вышла.

— Мам…

— Иди к себе!

Я вздрагиваю. Даже отсюда слышно, как рявкнула. Дверь хлопает. Тишина.

Хочу подняться к Славке. Поговорить с ним.

Сын взрослый, он поймёт. Но…

Сейчас не могу. Нельзя. Всё станет гораздо хуже. Слава выйдет, попытается начать успокаивать мать.

Маринка сорвётся на него, потом на меня.

Потом снова Ия вылезет, потом парни проснутся. «Нет…Все разговоры — на утро! — убеждаю себя. — С этим надо переспать. Надо пережить эту ночь».

Снова вспоминаю Машу. В голове вопрос один: почему она? Женщин красивых рядом со мной всегда много. Но…

Никогда и ни с кем ничего у меня не было. Даже флирта. И тут «здрасте приплыли». Еще и ребенок…

Сын Ваня. Снова вижу его.

Мальчишка всё время стоит у меня перед глазами. Ваня — точная копия меня. Только очень маленький, худенький и печальный. Беззащитный!

Я не могу его бросить. Он должен быть с нами. Мальчишка ни в чём не виноват.

Понимаю: будет непросто. Маринка, как самка, может не принять чужого ребенка. И я ее где-то понимаю.

Вернее, пытаюсь понять.

Даже применяю ситуацию на себя.

А если бы она пришла ко мне с таким: Савва я случайно с мужиком трахнулась и ношу под сердцем его ребенка.

«Блядь, нет… Этого просто не может быть. Маринка только моя. И никакой хер не может ее коснуться, трахнуть и обрюхатить. Даже просто чисто зибзически этого не может быть!» — кипит в моей черепухе.

От этих деструктивных мыслей меня потряхивает.

И все же…

Ваня. Сейчас понимаю больше, чем когда-либо: я могу привезти только тогда, когда Маринка перестанет бесноваться. Когда сможет слушать. Когда сможет говорить. Когда сможет понять.

Слышу, как жена снова проносится мимо кухни, тащит очередной пакет.

Встаю, пока она пыхтит в холле, прохожу мимо спальни в гостевую половину.

У нас там — отдельный вход, чтобы не пересекаться. В ней гостях родные и друзья.

Захожу внутрь, иду к окну, смотрю на крыльцо.

Бестия сооружает пирамиду из моих вещей. Сумки, пакеты, чемоданы. Всё моё — на улице. Она вышвырнула меня. Вышвырнула из дома. Из жизни.

Поднимаю голову. Наверху, в спальне Славки, мелькнул силуэт. Свет выключен. Но…

Я вижу — сын стоит у окна, смотрит. На меня. На мать. На эту гору барахла.

Мой парень. Ему девятнадцать. Он всё видит. Всё слышит. Но…

Тоже ждет, потому что знает свою мать.

И вдруг меня накрывает. Проваливаюсь на тридцать лет назад.

*** Мне десять.

Я выглядываю из окна нашей квартиры.

Внизу, во дворе, собираются соседи. Они смотрят вверх, тычут пальцами, перешёптываются. Поднимаю голову — этажом выше, с балкона Скрябиных, летят вещи.

Рубашки, брюки, пиджак. Потом — мужские туфли. Одна, вторая. Потом — какие-то бумаги, они кружатся в воздухе, как снег.

Мать Маринки истошно орёт так, что слышно на весь двор: «Предатель. Подонок. Мразь. Чтоб ты сдох мерзавец!»

Я вижу её — растрёпанную, в халате, она всё кидает и кидает

Отец Маринки стоит внизу, собирает своё добро. Молчит.

Соседки осуждающе качают головой. Но…

Он не поднимает глаз.

Только складывает вещи в багажник машины, садится и уезжает.

А потом я слышу тонкий плач. Выхожу в подъезд.

Маринка сидит на холодных ступеньках. Маленькая, в пижаме в горох, волосы растрёпаны. Она плачет — тихо, беззвучно, только плечи дрожат.

Я подхожу, сажусь рядом. Не знаю, что сказать. Просто беру её за руку.

— Он уехал, — шепчет Маришка. — Папа уехал.

— Я знаю, — отвечаю. — Он тебя любит и приедет.

— Мама говорит, он плохой. Он с тётей... в гараже... — она всхлипывает. — Я не хочу, чтобы он был плохой. Хочу, чтобы он вернулся.

Я молчу. Обнимаю её. Она маленькая, худая, вся дрожит.

— Не плачь, — говорю. — Я с тобой. Я никуда не уеду.

Маришка поднимает на меня глаза — красные, опухшие, в них столько боли, что у меня самого ком в горле.

— Правда? — спрашивает.

— Правда.

Мы сидим так долго.

Я обнимаю её, глажу по голове. Потом тащу Маришку к нам домой.

Мама на кухне, гремит кастрюлями.

Увидев Маринку, вздыхает:

— Опять эта сирена электрички? Весь дом на уши поставила. Ребёнка жалко.

Мама ставит перед Маринкой кружку с тёплым молоком, кладёт печенье. Садится напротив, смотрит на неё.

— Не плачь, Мариша. Взрослые иногда делают глупости. Но это не значит, что папа тебя не любит.

Маринка кивает, вытирает слёзы кулаком.

Я сижу рядом, держу её за руку.

В тот вечер мы смотрели мультики. Она уснула на диване, уткнувшись мне в плечо.

Мама накрыла её пледом, покачала головой:

— Вырастет — будет такая же. Вся в мать. Глаза горят, характер — огонь. Гореть будет ярко, жечь — больно. Мне заранее жалко ее мужика...

Тогда я не понял слов матери. А теперь — понимаю.

Выныриваю из воспоминаний. Снова смотрю на крыльцо.

Гора вещей стоит как памятник моему долбоебизму.

Маринки нет — ушла в дом.

В голове опять всплывают мамины слова: «Гореть будет ярко, жечь будет больно».

И сейчас моя Маринка горит. И мне больно. Очень больно.

Снова смотрю на окно Славки. Он всё ещё там. Парень. Он переживёт этот кошмар. Но…

Каким он выйдет из него?

Отворачиваюсь. Не могу сейчас думать об этом...

Иду в гостевую спальню.

Кровать заправлена — слава богу, экономка у нас толковая. Раздеваюсь.

Рубашка летит на стул, джинсы — туда же. Падаю на кровать.

Хочется накрыться подушкой с головой. Чтобы не слышать. Чтобы не видеть. Чтобы в голове не было мыслей. Но…

Они, как растревоженные осы жалеть меня изнутри.

Снова вижу лицо Маришки. Зареванное, бледное, в пятнах. Глаза, полные ненависти. И слёзы, которые она не даёт себе пролить.

Господи...

Закрываю глаза. Мне хочется проснуться три недели назад. Нет.

Четыре года назад. И не поехать на этот чертов Алтай, а остаться дома и торжество Маришку.

О чём я думаю? О том, чтобы лучше я никуда не ехал? Чтобы ничего не случилось?

Да. Хочу, чтобы этого не было. Чтобы не приходилось сейчас разгребать это дерьмо, которое я сам наворотил. Чтобы Маринка не бесновалась.

Хотя она бы все равно бесновалась бы. По-другому, но бесновалась. Она всегда беснуется. Это её природа. Её огонь. Но…

Не из-за этого. Не из-за этого…

Думая, ворочаюсь