Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— А если бы я так поступила?

Марина поднимает глаза.

— Если бы я завела интрижку с мужиком и ещё и родила от него? — голос её срывается на истерику.

— Марин, не говори чепухи, — произношу устало. — Пожалуйста, приходи в себя.

— Я в себе!

— Мне нужно быть с детьми, — перевожу я разговор. — Сейчас, пока ты в больнице.

— Вот-вот, — она кривит губы. — Повозись с детьми, посмотри, что это такое.

— Я всё на себя возьму. Слава поможет, экономка будет на подхвате.

— Да, да…

Кивает Марина невпопад, думая о чем-то своем.

— Ага… ещё двух нянь найми. И проволоки наш дом... своё отродье.

— Не называй его мальчишку, — говорю категорично. — Ваня не виноват ни в чём. И он маленький и болен…

— Что значит — болен? — вдруг перебивает она. В ее голосе — вспышка. Материнская тревога перебивает всё остальное.

— Чем он заболел? Ты что, его простудил? Или он вообще больной? Он что, больной? Инвалид?

— Нет… У него просто температура поднялась, — объясняю. — Няня позвонила…

— Отвези его к своей матери, — бросает Маринка.

— Мариш, ты же знаешь, мама больна. Она не сможет за ним смотреть. У нее Альцгеймер.

— Я не знаю, куда ты его денешь, — она отворачивается. — Правильно мать моя говорит: отвези в детский дом.

— Всё, понятно, — выдыхаю, понимая, что теща опять свое жало сунула.

Смотрю на неё. На свою жену. На мать моих детей. На женщину, которую люблю больше жизни. Мне хочется прижать её к себе, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но…

Я знаю: если сейчас её обниму, она начнёт верещать, как больная. Или замкнётся. Или ударит.

— Я поехал, — встаю. — Я к тебе сегодня ещё заеду.

Марина молчит, отвернувшись к стене.

— Пожалуйста, — говорю я. — Не дури. Я тебя прошу. Я тебя очень люблю…

Выхожу. Иду по коридору.

В голове — любимые Маринкины глаза, когда она говорит «ненавижу». И Ваня, который лежит с температурой и ждёт, когда его папа приедет.

Я сажусь в машину. Завожу мотор. Еду.

Не знаю, как собрать всё это в одно. Но…

Ваня — мой сын. Он остался один. У него никого нет, кроме меня. И если я не сделаю его частью моей семьи — какой я после этого мужик?

Глава 14Все из детства

Марина

Савва приезжает вечером.

Слышу его шаги в коридоре еще до того, как он открывает дверь в палату. Тяжелые, медленные. Не такие, как обычно. Обычно он входит — быстрый, энергичный, с улыбкой, с шуткой. Сейчас он — как старик. Как человек, который несет на плечах невидимый груз, и этот груз сгибает его.

Измотанный. Уставший. Чужой.

Лежу, закрыв глаза. Притворяюсь спящей. Не могу смотреть на него. Не могу видеть его лицо, его глаза, его руки, которые я все еще люблю до боли в груди.

Если открою глаза, если посмотрю на него — сломаюсь.

Знаю это точно. Потому что мое тело помнит его лучше, чем моя голова.

Оно тянется к нему, несмотря ни на что.

Савка подходит.

Чувствую его запах его пота, тот, от которого у меня всегда кружилась голова. Запах гор и моря, запах дома, запах моей жизни. Сейчас от него хочется плакать.

Савва садится на пол.

Выдыхает — тяжело, протяжно, как будто только что поднялся на вершину и понял, что спускаться еще труднее.

Савка молчит.

Слышу его дыхание, слышу, как бьется его сердце — я знаю этот ритм, я спала на его груди двадцать лет.

Через время Мамонтов начинает говорить.

— Мариш, — шепчет он. — Я знаю, ты не спишь.

Молчу. Не открываю глаза. Ресницы дрожат. Чувствую, как слеза скатывается по переносице на другую щеку. Но…

Не вытираю ее.

— Я не требую, чтобы ты отвечала. Просто послушай.

Пауза. Савка набирает воздух, как перед прыжком.

— Маринка — центр моей вселенной. Всегда была. С того дня, как я впервые взял тебя за руку и повел на каток. Помнишь? Ты была такая маленькая, в белых коньках, которые тебе на Новый год подарили. Ты в них даже спать легла.

Помню. Конечно, помню.

Я помню каждую секунду того дня.

Снег, который скрипел под ногами. Савкину руку — большую, теплую, надежную. Его смех, когда мои ноги разъезжались. Его слова: «Держись за меня, я не отпущу».

И я держалась за него тридцать лет.

— Мариша, я смотрю на тебя и не могу дышать, — продолжает Савва.

Его голос дрожит, ломается на полуслове.

— Ты — эпицентр взрыва моего мозга. Ты — то, ради чего я просыпаюсь каждое утро. Ты — то, ради чего я возвращаюсь с гор, с волн, с любых вершин. Потому что без тебя всё это не имеет смысла. Горы без тебя — просто камни. Волны без тебя — просто вода. А я без тебя — просто мужик, который не знает, зачем ему все это. Ты мой воздух и мой кислород. Ты моя сумасшедшая. Но… Моя…

Савка замолкает. Шумно сглатывает. Понимаю, что у него в горле ком.

«У Саввы, у моего скалолаза, у моего серфера, у моего железного человека — ком в горле», — от этой мысли у меня во рту начинает горчить.

— Я всегда был готов положить свою жизнь за тебя…

Голос Савки становится тише, но не слабее.

— И сейчас готов. Я обожаю тебя. Я люблю тебя так, что иногда сам пугаюсь этой любви. Я боюсь ее, Мариш. Боюсь, потому что знаю: если ты уйдешь, я не смогу. Я не смогу без тебя. Не захочу.

Мамонтов делает паузу. Чувствую, как его рука ложится на мое одеяло, рядом с моей рукой. Не касается. Просто лежит рядом.

Ощущаю тепло его пальцев через ткань.

— И я прошу тебя... прости меня. Прости за всё. Даже за то, чего никогда не было. Просто прости. Потому что если ты не простишь... я не знаю, как мне жить дальше.

Слезы текут по моим щекам.

Чувствую их вкус на губах — солено–горький, как вся моя жизнь последних дней.

Не вытираю их. Пусть. Пусть они будут. Пусть он видит. Или не видит — мне всё равно.

Слушаю молча. Потому что думаю о другом. О разговоре с психиатром, который приходил днем. Тот разговор вывернул меня наизнанку, заставил смотреть в лицо тому, что я прятала внутри годами.

*** Встреча с врачом

Он вошел тихо, не как врач, а как гость, которого позвали на чай. Сел напротив, положил блокнот на колени, но не открыл его. Посмотрел на меня спокойно, безоценочно и сказал:

— Расскажите мне, Марина. Всё, что болит. Всё, что живет у вас в груди.