Запрет на любовь - Екатерина Ромеро

И вот вроде Оля тоже усмехнулась, но вижу, грызет ее все равно что-то. Напряжена, и видно, что переживает.

– Ну что еще? Выкладывай.

– Пользованная я. Меня дважды на такие свидания возили. И вообще, вам это все надо. Владимир, я не девственница. Вы это знаете, – говорит со слезами на глазах и шмыгает носом, а я к себе Ольку привлекаю, всматриваясь в искрящиеся нефритовые глаза. Это будет сложно. Ее давно уже сломали, и тот образ колючки, который она носит, похоже, затрещал по швам.

Оля внутри очень нежная, ранимая и хорошая. Как я сразу не понял, ну невозможно же так играть. И все эти ужимки, ее бесконечные страхи, протесты – это все ее хренов опыт, и я уже жалею, что та сука воспитательница померла. Сам бы ее в асфальт закатал за такое. Додуматься просто!

Она пользовалась своим положением, чтобы продавать сирот каким-то педофилам. Это просто охуеть, что они там вытворяли. С детьми, Ольке же было четырнадцать. Всего, блядь, четырнадцать.

– Оля, я скажу одну вещь, а ты внимательно послушай: ты здесь все еще девственница. – Прикладываю два пальца к ее виску. – Пойми, над тобой поиздевались насильно, но в голове ты так и осталась невинной, да и неважно это. Херня это, понимаешь? Можно любому встречному мужику себя отдать, и он не оценит. Да, это было бы приятным бонусом, но для меня это не самое главное. Плохо то, малышка, что у тебя был отвратный первый раз, и теперь ты меня боишься.

– Я не…

– Боишься, я знаю, но я не буду делать с тобой того, чего ты сама не захочешь. Не из-под метлы Анфисы, а сама. Поняла?

– Да. Вы очень хороший, Владимир. Сначала вы таким мне не показались.

– Ты тоже мне сначала показалась другой.

– Какой?

– Колючей, как кактус.

– Как ваша борода? – усмехается. Такая хорошенькая. За что ей все это, я не знаю.

– А ты думаешь, моя борода колючая?

– Я не знаю. Выглядит так.

– Ну, проверь сама.

Казалось бы, простое предложение, а ее глаза округляются, и тут боится. Это, конечно, пиздец, что они в ней сделали. Я, кажется, только теперь начинаю замечать. Оля осторожная настолько, что боится лишний раз прикоснуться ко мне. По доброй воле.

– Ну ты чего, девочка, бороды моей боишься?

– Угу… Меня пугают. Бородатые.

Это вот вообще не радует, но с этим точно надо что-то делать.

– Дай свою руку. Не бойся.

Беру ее ладонь, подношу к своему лицу.

– Надо смотреть своим страхам в лицо, а не убегать от них.

Кивает и осторожно касается моей щеки, проводит по подбородку пальцами, по шее. Внимательная, аж губы распахнула и смотрит. Смотрит на меня так, что в груди что-то щемит.

– Ну что, колючая борода?

–Чуть-чуть.

– Страшно?

– Неа, – усмехается и прижимается ко мне. Сама, клянусь, я ее не трогал. Не знаю, почему так сделала, но я обнимаю Ольку в ответ. Это странная ночь и не менее странный разговор, но он был нам нужен. Чувствую, как ее пошатывает. Устала. Моя девочка устала от этого всего.

– Тебе надо отдохнуть.

– Хорошо.

Веду ее к постели, ложимся вместе. Мы долго лежим, смотря друг на друга. Оля моргает своими нефритовыми глазами, касается моей шеи и лица, а я ладони наши сплетаю, понимая, что мне реально похер, кто там был у нее до меня, но мне не похер, что Олю тут силой держат.

Глава 18

Я ему все рассказала, все как на духу, как будто исповедалась впервые в жизни. Владимир первый, кто вообще об этом всем узнал, кроме воспитательниц, но им не было дела. Лидия Ивановна с Риммой только купюрами шуршали, когда я приехала. Они даже не удосужились купить мне специальные бинты, из-за чего у меня плохо срослись ребра и остались эти ужасные бугры на боку.

Теперь же я все жду, что Владимир уйдет после такой грязной правды, ведь кто захочет быть с девушкой, которую ранее изнасиловали двое мужиков, но он не уходит. Мы просто лежим вместе на кровати до самого утра, держимся за руки, перебрасываемся какими-то легкими фразами. О жизни, обо всем и ни о чем одновременно.

Я узнаю, что Владимир не из этого города. Он приезжает сюда обычно по работе, и, скорее всего, скоро ему придется снова уехать. У него есть пожилая мать, отца он не знал.

Когда спрашиваю его о жене и детях, то лишь отмахивается. Кажется, у него был кто-то долго, а после они расстались. “Не сошлись характерами”. Стандартная отмазка от всего, но в душу ему я не лезу.

Мне сейчас достаточно того, что Владимир рядом, и быть вот так с ним мне хорошо. Впервые в жизни мне не хочется убегать и закрываться, выпускать колючки и даже дерзить. Он знает теперь обо мне все. Даже то, что я бы хотела забыть. Смысл носить маски? Я уже открылась ему, и Владимир только волен решать, что он будет с этой правдой делать.

Я касаюсь его. Молча. Без слов. Осторожно провожу пальцами по плечам, шее, лицу мужчины. Касаюсь его губ. Они у него очень красивые, четко очерченные, чуткие. И мне хочется смотреть на него. Не знаю, что это, но точно не наркотик. Мне он нравится. Пожалуй, Владимир вообще единственный за всю мою жизнь, кто мне нравится.

– Знаете, я никогда еще не целовалась в губы взаимно. Ну, не будучи под наркотиками или в истерике. И меня не целовали. Так. По-взрослому.

– Правда?

Крупная ладонь Владимира лежит на моей пояснице, он нежно поглаживает меня по спине, тогда как я практически лежу на нем. Бесстыжая, немного потерянная, ищущая защиты.

– Угу. Как это? Это приятно?

– Хочешь попробовать? – спрашивает серьезно, и я коротко киваю.

– Да. Хочу, – выдаю на одном дыхании, потому что это правда. Прикрываю глаза и вскоре чувство легкое прикосновение к губам. Владимир меня целует. Очень нежно, трепетно даже, и в то же время по-мужски.

Отвечаю немного неумело, но мне нравится. От него приятно пахнет, и от этих поцелуев у меня словно тело просыпается и бабочки начинают парить в животе. Приятно, и как будто я лечу.

Стону тихонько, когда Владимир берет на себя инициативу, обхватывает мою голову руками и углубляет поцелуй. Немного опешиваю, когда он проталкивает мне в рот язык и ласково касается моего языка. И это так… будоражит меня, что я мгновенно распахиваю