Прощенный: КОН - Слоан Кеннеди

- О, Боже, - прошептал я себе под нос. Что я наделал? В чем обвинил этого человека?

Я заставил себя сосредоточиться на племяннике.

- Кристофер, хочешь, я останусь с тобой и помогу справиться с ночными кошмарами? - спросил я.

Кристофер покачал головой.

- Это не у меня кошмары, дядя Мика.

Мальчик отодвинулся от меня так, что оказался лицом к спинке дивана. У меня перехватило дыхание, когда он произнес последнее слово, прежде чем задремать.

- У тебя.

Кон

Физический удар? Получен.

Ментальный удар? Получен.

Эмоциональный удар? Охуеть, как получен.

Я запрокинул голову и допил остатки скотча, прежде чем снова устремить взгляд на горизонт передо мной. Несмотря на поздний час, в городе царила оживленная жизнь. Это напомнило о доме, но я не мог сказать, что у меня есть какой-то особый интерес к возвращению в Город грехов в ближайшее время. Несмотря на текущие обстоятельства, мне следовало бы с нетерпением ждать возвращения в Вегас, чтобы подготовиться к последнему бою в карьере, но этого желания, этой потребности просто не было. Я мог бы попытаться списать свое нежелание возвращаться домой на то, что происходило с Микой, но реальность была такова, что он не имел к этому никакого отношения.

Я вздохнул, потому что последнее, что мне нужно - копаться в своей испорченной психике.

Что мне действительно нужно, так это употребить достаточно алкоголя, чтобы забыть о том факте, что молодой человек, которому я пытался помочь, считал меня способным на что-то столь отвратительное, как изнасилование. Одно только воспоминание обвиняющего взгляда Мики заставило меня развернуться и вернуться в квартиру за третьим стаканом.

Я как раз собирался налить себе немного чудесной коричневой жидкости, когда мои чувства, наконец-то, пришли в норму, и я понял, что не один в гостиной. Я перестал наливать и оглянулся через плечо. Мика сидел в углу гостиной. Хотя «сидел», наверное, неподходящее слово. Из-за его изломанной фигуры и легкого покачивания он больше всего походил на сгорбленный предмет мебели, чем на что-либо другое.

Я хотел проигнорировать его.

Правда, хотел.

Я еще не успел достаточно укрепить свою оборону, чтобы противостоять тому, что он обрушит на меня в следующий раз. Но, хоть убей, я не мог этого сделать. Я не мог повернуться к нему спиной. Даже для того, чтобы преодолеть расстояние в несколько футов и стеклянную стену между нами.

Я обнаружил, что не могу заставить себя двигаться вперед. Когда я успел стать ебаным трусом?

- Прости.

Слова были произнесены так тихо, что просто чудо, что я их вообще услышал. Когда я вник в них, то пожалел, что вообще их услышал.

Я уставился на стакан в своей руке, на красивую янтарную жидкость, мерцающую в свете лампочек встроенного бара.

- Пожалуйста, никогда больше не говори мне этих слов, - пробормотал я. Я почувствовал тошноту, но это не имело никакого отношения к алкоголю. С таким же успехом я мог не выпить ни капли.

- Кристофер сказал, что это он был со мной в постели. Он сказал, что мне снились кошмары. Он сказал что-то о том, что они становятся хуже.

Подавленный и очень растерянный голос Мики резал кожу, как нож. Я заставил себя посмотреть на него и увидел, что его поза не сильно изменилась. Он сидел, полусогнувшись, упершись локтями в колени. Он держал руки на затылке, уставившись в пол.

Его трясло.

Тот факт, что я заметил это, несмотря на расстояние между нами, был доказательством, что его последняя атака на меня не изменила потребности сдержать свое обещание. Я повернулся и поставил стакан на стойку, а затем пошел в противоположную часть комнаты, чтобы поднять с пола одеяло, то самое, что поспешно сбросил с себя, когда услышал крики Мики из своей спальни. Я осторожно приблизился к Мике, ожидая, что он отодвинется от меня или скажет держаться от него подальше.

Однако он ничего не сказал, поэтому, как только я подошел к нему, осторожно накинул одеяло ему на спину и плечи. К моему удивлению, Мика поймал края одеяла пальцами и затем натянул материал на себя. Поскольку не хотел его спугнуть, я вернулся на другую сторону секции диванного уголка и сел.

- Почему ты был возле моего дома сегодня вечером? - Спросил Мика. - Сейчас ночь?

Я понял, о чем он спрашивал. Он потерял всякое представление о времени. Напоминание о том, насколько запутанным был его разум, помогло мне немного успокоиться. Если бы я мог вразумить его…

Т огда что , Кон?

Я покачал головой, как будто голос в голове был реальным и требовал ответа. Боже, Мика не единственный, чей разум погряз в грязи нашей нынешней реальности.

- Да, - начал я. - Тебя выписали из больницы несколько часов назад. Ты пробыл там всего около четырех часов. Тебе дали сильнодействующие обезболивающие.

- Я помню вспышки света, громкие голоса, - пробормотал Мика.

Я вздохнул.

- Да, извини. Прошел слух, что я там. Папарацци удалось сделать несколько снимков.

Услышав это, Мика поднял глаза. Я почувствовал себя букашкой под микроскопом, когда он посмотрел на меня. Я знал, что он видел только Зевса, и это просто убивало. Никогда в жизни я не хотел, чтобы кто-то увидел меня настоящего больше, чем в этот момент.

Молодой человек, все еще трудно узнаваемый из-за покрытого синяками лица, снова опустил глаза, оставив меня в странном недоумении.

- Что ты делал возле моего дома?

- Думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос, - осторожно сказал я.

Мика не отвечал несколько долгих секунд, и я знал почему. Он размышлял, стоит ли задавать следующий логичный вопрос.

Точно так же, как я размышлял, стоит ли отвечать ему.

Мы оба уже знали правду, но ни один из нас не хотел смотреть ей в лицо, высказывать ее вслух.

Не уверен, был ли я благодарен или разочарован, когда он обошел вопрос «почему» и вместо этого спросил:

- Итак, после больницы ты привез меня сюда. Это твой дом?

- Да. Мы в городе. Верхний Вест-Сайд. Угол Сентрал-Парк-Уэст и Восемьдесят шестой улицы.

Вероятно, подробностей было гораздо больше, чем он хотел, но это был простой вопрос. Мне нравились простые вопросы.

- Почему я в твоей постели? Голый?

Мика не поднял глаз, задавая этот прямой вопрос. Напротив, он уставился в пол еще пристальнее. Он начал раскачиваться. Мне стало не по себе от мысли, что какая-то часть его все еще верила,