Тигриный след - Людмила Вовченко

— Юмор не забывай, — подмигнул Данила. — Если Мурка снова устроит вылазку на «тонкой тропе», не смейся громко — пчёлы обидятся.

— Договорились, — усмехнулась Инна.

Тьма наделась мягко. Сначала — запах йода: тонкий, подленький. Потом — шуршание шин по гравию: осторожное, уверенное. Фары не включали, фонари — тусклые. Разговор — отрывистый: «ставь», «проверяй», «не наступи». Слово «разрешение» прозвучало, как ложка с дыркой в супе.

Со стороны огорода пошёл низкий, правильный звук — наш предупреждал. В ответ пластмассовый динамик прохрипел «р-р-р», да так жалко, что у Инны смех сам просился наружу. Она сглотнула. Не время.

— Стоп, — прошептал Артём. — Лево.

Слева, у яблони, негромко «дзинькнул» Данилин колокольчик — жестянки-банки поздоровались друг с другом. Кто-то чужой зацепил верёвку и тихо выругался. Второй шикнул: «Тихо ты». Третий начал читать вслух: «…научно-исследовательская группа…» — и тут же заткнулся. Потому что из темноты, со стороны пасеки, поднялась и пошла стеной песня. Пчёлы. Рой. Пасечник, видно, подвинул корзину — громко, но по делу.

— Ох ты ж, — пискнул «бумажный».

— Ну их, — рявкнул «рыбий». — Поехали. И так «сняли материал».

— Материал у вас на носке, — не выдержала Лада, голосом — полосы тёплого и холодного. — А в голове — воздух.

— Убирайтесь, — без злости, но так, что стекло могло треснуть, сказал Артём. — Здесь — дом.

Фургон отступил, неровно цепляя гравий. Лес выдохнул. Пчёлы, как добросовестные учителя, перестали ругаться и вернулись к своей арифметике.

— Красиво, — одобрил Данила, подходя ближе и коснувшись костяшками её пальцев — коротко, как искра. — Без крика красиво.

— Потому что это дом, — ответила Инна. — А в доме кричат редко. Только когда горит.

— И не забывай — завтра «край», — напомнила Лада уже тише. — Поспи с улыбкой. Лесу так приятнее.

— Умею, — сказала Инна и неожиданно почувствовала, что это правда.

---

Утро нашлось на пороге. На калитке не было ленты. На верхней перекладине — свежие полосы. Не угроза — подпись: свои. Инна, вынося золу, заметила у порога конверт. Обычный, коричневый, без марок. На месте «адреса» — ничего. Внутри — бумага с печатью и чёткими буквами: «Уведомление: в связи с проведением полевых работ…» — стандартная, безличная вежливость. И под ней — фотография. Чёрно-белая. Её дом. Её калитка. И на перекладине — четыре полосы, застывшие в зерне кадра, словно чьи-то ногти держали плёнку.

Инна стояла на крыльце, держала бумагу двумя пальцами, чтобы не испачкать дом «пластиком», и чувствовала, как внутри, под кожей, тихо и ровно стонут полосы — не страхом, силой.

— Значит, играем в открытую, — сказала она печи, лесу и самой себе. — Хорошо. У меня тоже есть бумага. Она называется «слово». И верёвка. И дом.

С улицы прошёл Артём — тихий, как забор. Следом — Данила, мягкий, как тень. Чуть дальше, у яблони, остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка человеческая.

— Видела? — кивнула на конверт.

— Видела, — ответила Инна. — Ничего. Пусть тоже читают. У нас заголовок лучше: «Дом».

Лес коротко кивнул — звуком, как камертон. И от этого кивка внутри у Инны легла ещё одна маленькая кость — тонкая, но упрямая. На ней потом держатся прыжки. Сегодня — ещё стоять. А завтра — шаг. И «край» посмотрит в ответ.

Глава 9.

Соль на коже

Утро пришло мягким жаром — печь дышала ровно, в сковороде шипела растопленная корочка сала, а из окна тянуло травяной сыростью, как из чисто вымытых рук. Инна у колонки плеснула холодной воды в лицо, смешно зажмурилась — мир стал ярче, будто на него надели новые глаза. Без беготни. Делаем. Дышим. Слушаем.

Она раскатала тесто, щёлкнула по нему ладонью — тесто ответило упругим вздохом. Запах дрожжей и тёплой муки обнял кухню. Пальцы работали сами: загнуть край, подогнуть, пригладить — движения, как стихи наизусть.

— Если тесто по тебе скучает, оно липнет, — сказала себе вполголоса и улыбнулась. — Не липни, милый. Мы ещё успеем соскучиться.

— Ты с кем там? — из-за двери прозвучало ленивое, почти мурлычущее. Данила просочился в кухню, как тёплый ветер, и сразу стало теснее.

— С тем, кто не спорит, — ответила Инна. — В отличие от некоторых.

— Это я никогда не спорю, — он облокотился на косяк, улыбнулся краем рта. — Я исключительно поддакиваю. Особенно тем, кто пахнет мукой и мёдом.

— Ставь чайник, поддакиватель, — отрезала она, но без злости.

Почти сразу в дверях вырос Артём — молча, как дерево. Куртка на руке, рубаха под горлом, взгляд прямой и спокойный. Он не делал вид, что ему всё равно — он просто был. От этого рядом с ним хотелось стоять ровно.

— Утро, — сказал он. — Что по делу?

— По делу — накормить, — Инна показала на раскатанную лепёшку. — Потом — полку в сенях закрепить и завеску поменять, сквозит. И ещё… — она постучала по столу ногтем. — К двери бы ручку нормальную. А то Данила сейчас чаем ошпарится и будет ходить герой с ожогом.

— Я, между прочим, горячий от природы, — не удержался Данила.

Артём не улыбнулся, но в голосе мелькнуло тёплое:

— Ручку сделаем. Полку — тоже. Чай не проливай, горячий.

Они ели на скорую руку — горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», у которых запах был зелёный и живой. Данила шутил, ловко спасая слишком острое слово лёгкой усмешкой. Артём молчал, ел медленно, как человек, который уважает еду. Инна смотрела то на одного, то на другого — и ловила, как внутри у неё встаёт ровнее дыхание. Два разных тепла. Оба — мои? Или я ещё только хочу так думать?

---

Полка в сенях сдалась быстро — Артём мерил, сверлил и прикручивал так, будто разговаривал с деревом на своём языке. Инна держала дощечку, и каждая вибрация шла ей в ладони, по рукам, к плечу. Данила возился с ручкой на двери; когда отвертка сорвалась, он выругался почти беззвучно и нечаянно мазнул Инну локтем по боку — не больно, просто тепло коснулось. Она вздрогнула — и улыбнулась, чтобы было не видно.

— Осторожней, — сказал Артём, не поднимая головы. — Здесь люди.