Тигриный след - Людмила Вовченко

— Я взяла верёвку и хлеб, — сообщила Инна. — Бабушка писала: «Верёвка — чтобы вернуться, хлеб — чтобы не злиться».

— Бабушка у тебя с головой, — не спорила Лада. — Пошли.

Лес принял их как тёплая вода — плотный, но не липкий. Птицы переговаривались не по делу, для радости. Где-то справа тонко, как железная струна, распластался запах йода. Лада шла на полкорпуса впереди, ставя ногу мягко, всем следом. Инна копировала — и внезапно поняла, что слышит ногами: мох шепчет «ммм», хвоя скрипит «ррр», старый корень бурчит «эх ты».

— Смотри, — Лада задержала ладонь над травой. — Видишь, как примята полоса? Не ветер. Тропа. Но тонкая — как волос. Здесь легко сорваться: шаг — и ты уже не слушаешь, а бежишь. А бежишь — значит, тебя гонят. Так нельзя.

— Поняла, — отозвалась Инна. — Левая ступня — сначала слушает, потом ставит. Правой — молчит вообще.

— Молодец, — коротко кивнула Лада, и в её «молодец» было больше уважения, чем в длинной лекции.

Тонкая тропа шла вдоль ручья — серебряного, холодного, пахнущего камнем и глиной. Запах «больницы» звенел где-то впереди — не ветер принёс, его оставили. На сосне, словно чужая серьга, висел пластмассовый «глаз», аккуратно замаскированный корой. Под ним — блюдечко с губкой, на которую капали какой-то сладко-тухлой дрянью.

— Это новые, — пробормотала Лада, снимая «глаз» без резких движений. — Не те вчерашние, кто «премию» зарабатывал. Эти — любят отчёты и таблицы.

Инна понюхала губку осторожно и тут же отдёрнула: сладость ударила в глаза, в нос, в нелепую память детской поликлиники.

— Тут химия, — сказала. — И мясо. Старое. И железо. Так запах прилипает к крови.

— Умная, — коротко кивнула Лада. — Не хвались — и будет ещё умнее.

Второй «глаз» нашли у старого моста — белёсого от солнца, как кость. Под ним — тонкая леска, натянутая на уровне голени. Лада сняла её двумя пальцами, намотала, не оставив мусора.

— Слишком чисто, — пробормотала. — «Город» пришёл. Будут спорить, что «для науки». А на самом деле… — она прикусила слово, но Инна уже слышала конец: будут прикалывать лес булавками.

— Я вчера нашла дротик, — сказала Инна. — Снотворное, вроде. В банке у Савелия.

— Скажи ему, чтобы не нюхал, — буркнула Лада. — И держал подальше от кота. — Потом шагнула ближе и резко, почти грубо, взяла Инну за запястье, подняла на уровень глаз. — Смотри.

Под кожей у Инны на миг чётко, ясно проступили… тончайшие светлые полоски. Не шрамы, не сосуды — рисунок. Как если бы её милым фломастером расчертили на чистые линии, только фломастер — из лунного света. Парой секунд позже полоски ушли, как след от травы на ладони.

— Это — не страшно, — сказала Лада, глядя прямо. — Это — правда. Ты — из нас. И это «из нас» не про роман, не про «ах ты мой тигр». Это про ответственность. Поняла?

— Поняла, — ответила Инна так спокойно, что удивилась себе. — Не роман, а договор. — И добавила с упрямой улыбкой: — Но роман тоже никто не отменял.

Лада фыркнула, но не спорила.

— Дальше — тонкое место, — сказала она. — Там не должна идти одна. Сегодня — покажу только край. Завтра, если Савелий разрешит, — шагнёшь.

---

К полудню тропа вывела их на сухую, почти лысую поляну, где трава стелилась низко и серела, будто её вылизали ветра. По краям — кедры, как немые молчаливые охранники. Посередине — ничего. Ни камня, ни пня. Только пустота, ставшая предметом.

— Здесь бывает «шагнул — и выдохся», — сказала Лада, не пересекая невидимой черты. — Словно тебя изнутри на шнур намотали. Потому что здесь сходятся три тропы — наша, звериная и та, которую себе пытаются построить «из больницы». Если встанешь неправильно — тебя стянет чужим узлом.

— Как не встать «неправильно»? — спросила Инна.

— Встань «как у тебя в доме», — просто ответила Лада. — Сначала — порог. Потом — слово. Потом — шаг. В таком порядке.

Инна молча кивнула. Порог она уже знала: пятка — в доме, носок — на улице. Она поставила мысленный порог прямо на этом воздухе: здесь — моё. Но не «для меня», а «о мне». Сказала про себя: открываюсь своим; закрыта — чужому железу. И только потом сделала шаг.

Мир не взорвался и не зааплодировал. Просто запахи встали на места: хвоя перестала кричать, трава перестала прятаться, воздух перестал цепляться за кожу. Инна почувствовала, как под её ступнями проходит тонкая, как волос, жила тепла — тропа. Она стояла на ней, и она — держала.

— Неплохо, — сказала Лада. — На сегодня достаточно. Отходим назад, не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лесу нравится, когда на него улыбаются не по-дурацки.

— Это у меня получается, — серьезно заверила Инна.

Они отступили. Лес не царапнул, не защёлкнул зубами, не шипнул. Просто позволил уйти.

---

Дома пахло пшеном, мёдом и мокрыми досками пола. Пока мужчины чинили то, что ещё можно было чинить без весны, Инна на лету сварганила «похлёбку на уставших ногах» из бабушкиной тетради: картофель, лук, пшено, лавр, чабрец — и терпение. Лада сидела на краю лавки, казалась чуть младше — то ли от еды, то ли от света.

— Ты молодец, — сказала она так, будто признаётся в чём-то важном. — Я ревнивая. Но умею радоваться за тех, кто идёт ровно.

— Спасибо, — удивилась собственной искренности Инна. — Я тоже ревнивая. Но мне есть чем заняться, кроме как ревновать. Вон у меня печь, козы, петли в лесу… и два соседа, которых нужно синхронизировать по часам.

— Два соседа сами себя синхронизируют, — неторопливо отозвался Артём, появляясь в дверях так тихо, что печь не заметила. — Тебе — дом держать.

— Держу, — ответила Инна. — Но если ваши часы спешат — скажите. Я могу подвести.

Данила прыснул от смеха; Лада закатила глаза, но улыбка её стала меньше хищной.

---

В конце дня в деревне шевельнулась весть: внизу, у моста, видели «фургон без букв», как сказал мальчишка с соседней улицы. То ли «ветеринарка», то ли «мобильная лаборатория», то ли чья-то «больничка на колёсах». Ерофей отмечал на карте точки, Савелий ругался не громко, а глубоко. Алёна разливала