Тигриный след - Людмила Вовченко

— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как тут трава лежит? Это не ветер. Это мы так ходим. — Она улыбнулась небрежно. — Если будешь рваться — будешь рвать траву. Если пойдёшь — трава сама ляжет.

— А если побегу? — не удержалась Инна.

— Тогда тебя догонят, — без улыбки сказала Лада. — Это правило. Не только в лесу.

Они шли почти молча, но в этой тишине было больше слов, чем в любом споре. Запахи — словарь: хвоя терпким «р», сырой камень шепчет «ш», мох тянет «ммм». Соловей срывался на ругательство, дятел стучал как старик, которому «ещё одну доску — и хватит». И всё время, как тонкая струна под всем оркестром, тянулась та самая «больница»: йод, спирт, железо.

— Левее, — одновременно сказали Лада и Инна и переглянулись.

— Уже слышишь, — сказала Лада, не скрывая удовлетворения. — Неплохо.

И правда, у лиственницы висела новая приманка — пластиковая баночка с пористой губкой, к которой мухи липли с отчаянием плохих решений. Рядом — коробка-«глаз», аккуратно прикрученная к стволу. Лада не полезла с рывком — прошла ладонью по коре, будто здоровается, и только потом сняла «глаз» ловко, одним движением.

— Не рви дерево чужим железом, — буркнула она. — Дерево — не виновато.

Инна понюхала губку и едва не отпрянула: сладость, как у дешёвых духов, перемешанная с давним мясом и чем-то химическим, приторным. На коже поднялись мурашки.

— Это не просто приманка, — сказала она. — Это привычка с баночкой. Привязывать чужое к месту.

— Умная, — признала Лада коротко. — Только не говори умности на голодный желудок. Пошли. Ещё две точки проверим — и на обратном пути объясню, как надевается взор на затылок.

— А это больно? — Инна по привычке улыбнулась.

— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.

— Я тебя и не боюсь, — честно ответила Инна. — Я тебя уважаю, но проверяю.

— Проверяй, — неожиданно легко кивнула Лада. — Я — тоже.

У старого моста — бревенчатого, белёсого от солнца — они нашли ещё один «глаз» и тонкую леску, натянутую между двумя кустами на уровне голени. Лада морщилась не от брезгливости — от профессионального отвращения. Она сняла леску, как снимают паутину с угла, и аккуратно намотала, не оставляя мусора.

— Слишком чисто работают, — сказала она, щурясь. — Не деревенские балбесы. Город в лес притащили. Никак не поймут, что лес — это не «взять», а «взять на себя».

— Вчера у нас на калитке была лента, — сказала Инна. — «Смотри за дверью». И ножом процарапано. Поверх — полосы. Наши.

Лада улыбнулась одним клыком.

— Хорошо. Наши помнят азбуку. — И добавила уже серьёзно: — Дверь — не для ножа. Дверь — для слова.

Инна кивнула: на пороге — кровь нельзя.

---

Дом встретил их жаром печи и запахом тыквенной каши, которую Инна успела поставить с утра «до уроков». Данила обнаружился в мастерской у Артёма — пытается починить дверную ручку, одновременно рассказывая, как Кирилл однажды рассчитывал перехитрить кота, а кот охмурил его и унёс сосиску прямо со стола.

— Ты вечно две задачи решаешь, — заметила Инна, разливая кашу по мискам. — Дверная ручка и философия котов.

— Так жить интереснее, — невинно возразил он. — А ещё интереснее, когда в комнате появляется женщина, которую ты вроде как хотел сегодня не раздражать, но она уже улыбается.

— Я улыбаюсь потому, что не собираюсь бить тебя этой ложкой, — объяснила Инна. — Двери очень нужны.

— Вот, — довольно сказал Артём. — Слышишь, Даня? Двери — очень нужны.

— Да слышу я, слышу, — примирительно поднял ладони Данила. — Но это не отменяет того факта, что кот — великий учитель.

К полудню они втроём — с Кириллом вместо Данилы (того Алёна, как оказалось, мобилизовала на «помоги в трапезной, и рот будет занят делом, а не словами») — дошли до второй тропы. И там Инна узнала новый запах — острый, вяжущий, как апельсиновая корка, потертая о нож. Йод. Больница в лесу. Не так, как ветер приносит — а как будто кто-то сам вспрыснул прямо здесь.

— Стоп, — она подняла руку, точно повторяя Ладин жест, и удивилась: тело помнит чужие уроки быстрее головы.

Под елью в траве лежал тонкий шприц-дротик. Не старый — блеск ещё не погас. Артём взял веточку, поддел, повернул на свет.

— Снотворное, — сказал ровно. — Не «пьяный стрелок» — профессионал.

— Ветеринарка на колёсах, — пробормотал Кирилл. — Только совести нет.

— Возьмём, — Артём аккуратно положил дротик в банку из-под мёда. — На совете посмотрим. И хватит на сегодня «находок». Дом нужно держать не только руками, но и головой.

---

Дома Инна с азартом, не оставляющим места обидам, взялась за кухню: в печи — рыба, завёрнутая в лист хрена; на столе — лук, порезанный тонко, чтобы сладость отдал; хлеб — в полотенце, ещё тёплый; на подносе — травы для чая: чабрец, мята, зверобой. Работа вкусами и звуками — лучшая терапия от чужих дротиков.

Лада пришла сама — без приглашения, но не бесцеремонно. Постояла в дверях, понюхала воздух, кивнула, как повар повару.

— Правильно. Рыба на хрене — от дурных мыслей, — одобрила. — Щи оставила? Я обещала себе не ревновать — не вышло.

— Щи — это святое, — серьёзно сказала Инна. — А ревность — это ложка с дыркой, вы же знаете. Фрося научила.

— Фрося — ужас, — без злобы фыркнула Лада. — Учительница без диплома.

В кухне стало тесно от их дыханий, и Инна вдруг ощутила, как опасно приятно в тесноте: мечи ближе, зато можно разглядеть глаза. И заметила — не ухом даже — как Данила у порога затаился, чтобы не мешать, но всё слышать. Мужчины будто чувствовали, что сейчас их лучше меньше.

— Скажи честно, — неожиданно попросила Лада. — Ты чего хочешь? Убежать из города или прийти сюда? Это разные вещи.

Инна подумала. Печь ровно шуршала. Рыба потрескивала. Лук испарял свою нежность.

— Прийти, — ответила она наконец. — И не «к кому-то», а «к себе». —