Тигриный след - Людмила Вовченко

лезешь, — честно ответила Лада и шагнула в лунную полоску. Свет ухнул ей в глаза, и на секунду Инна увидела, как у Лады расширился зрачок, вытянулся тонкой щелью, а по скулам будто пробежала рябь — под кожей что-то шевельнулось, как трава на ветру. Клыки точнули белым, совсем чуть-чуть, как отблеск ножа в воде. — Чтобы, если что, догнать.

Инна поймала себя на том, что вместо страха чувствует… интерес. И ещё — злость, правильную, вытрезвляющую.

— Я лезу домой, — сказала она. — У кого кухня — у того и дом. — И улыбнулась, без вызова: — Приходи завтра на щи. С крапивой. Они «от ревности» полезны.

У Лады дрогнули уголки губ — то ли улыбка, то ли оскал смягчился.

— Приду, — сказала она. И добавила уже очень серьёзно: — Идёшь ты правильно. Только не беги. Бегущих — гонят.

— Я уже слышала это, — кивнула Инна. — И всё равно учусь идти быстро. Но — идти.

Лада развернулась и ушла, не оставив на дорожке ни одного звука. Инна смотрела ей вслед и думала, что слово «соперница» — слишком огрублённое. Это — не про мужчин. Это — про право дышать в одном лесу, не мешая друг другу.

---

Ночью ей снилась вода — холодная, это была не река даже, а звук воды, прокатывающийся где-то в голове. Она шла по тропе, и тропа то становилась шире, то вдруг — тонкой ниткой, по которой нужно идти, расправив руки. Рядом шёл кто-то большой — не человек, мягкий и тяжёлый одновременно. Она не видела, только знала, как знаешь имя, которое никто не называл. Иногда это «кто-то» задевал её бедром — тёплым, шершавым. Она смеялась во сне, и смех бежал по деревне, как запах пирога.

Проснулась рано, ещё до первых птиц. Порог был чист. На подоконнике — крупинка смолы, хрустальная, как конфета. Она взяла её на язык — горько, сладко, терпко. Живём.

— Сегодня утром я сама, — сказала она вслух печи, ставя на неё чугунок. — А вечером — посмотрим. Вечером у нас совет, и я скажу про кровь с химией. А ещё — у меня на кухне две ложки, и ни одна не с дыркой.

Печь вздохнула — по-хозяйски довольна. С улицы тихо, бесшумно донёсся знакомый шаг. Инна улыбнулась заранее: кто бы ни вошёл сейчас — она уже знала, что будет держаться за своё не когтями, а руками. Но если придётся — и полосы на ветру сложит в своё имя.

Где-то в тайге коротко, как утренний звонок, откликнулись. Не зов — обещание. И от этого обещания у Инны внутри легла кость — новая, правильная, на которой держатся движения.

Глава 6.

Где тонко — там тропа

Утро пришло звонким стеклом — воздух прозрачен до скрипа, крыши, словно вымытые дождём изнутри, блестят, а на огороде каждая капля росы держится, как гордая бусина, пока её не сорвёт чей-то шаг. Печь в доме Инны вздохнула тепло и ровно; от заслонки пахнуло вчерашней корицей — эхом пирога, — и сухим можжевельником, которым она протапливала засыпавшую золу.

Сегодня без «посмотрим». Сегодня — «делаем», сказала себе Инна, вынимая из кувшина холодную воду. У колонки пальцы ломит, но приятно — как будто кости заново подгоняют по размеру. Она плеснула лицо, поймала в стекле окна собственные глаза и на секунду растерялась: зрачок тоньше, янтарь светлее. Хватит пялиться, красавица. Дрова сами себя не подбросят.

На крыльце скрипнуло — аккуратно, будто кто-то согласился с её мыслью. Фрося, как обычно, появилась без лишней драматургии, зато с новостями.

— Мурка сбежала, — сообщила она строгим голосом, будто про нападение инопланетян.

— Кошка? — на автомате спросила Инна.

— Коза, — поправила Фрося, наматывая шаль на локоть. — Чёрная, нахальная. Любит чужие грядки, не любит совесть. Если увидишь — не гони, а подходи с уважением. И яблоко. Козы — как люди: на пустой желудок плохие решения принимают.

— Учту, — улыбнулась Инна. — Чай будете?

— Чай буду, кнут не буду, — разрешила Фрося. — И скажи своим мужикам, чтоб язык держали за зубами, а глаза — открытыми. Ночью чужая машина у моста крутилась. Пахло больницей. — И тихо добавила, уже почти себе: — Под кожу лезут, паразиты.

Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический дух — йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Он, будто тонкая игла, шуршал где-то в носу, и с каждой ночью становился наглее.

Завтрак она сделала бодрый — щи из крапивы, щепоть чеснока, ржаные гренки на решётке печи. Еда здесь — не извинение за жизнь, а её короткий манифест: просто, горячо, по делу. К моменту, когда Артём и Данила тенью легли на калитку, щи уже «пели», и Инна постукивала половником по крышке, как гонгом.

— Пахнет правильным днём, — сказал Артём. — Значит, будет работа.

— Будет, — откликнулась Инна. — И уроки. Ладины.

— Лада сама пришла? — Данила приподнял бровь. — Или ты её зарезервировала, как пирог на ярмарке?

— Сама, — сказала Инна и усмехнулась. — Кажется, решила, что я её табуретку заняла. А я, между прочим, на табуретках не сижу — я ими в печь подпираю.

Уголок губ у Данилы дёрнулся; Артём кивнул сухо, по-мужицки довольный метким словом.

---

Лада ждала у границы огорода — прислонившись плечом к яблоне так, будто это была её собственная привычка. На ней был серый свитер, джинсы и выражение лица «могу — не хочу, но сделаю, если правильно попросить».

— Пойдём, — сказала она, не теряя времени на вежливости. — Будем учиться ходить, чтобы дорога не ходила по тебе.

— Я готова, — спокойно ответила Инна. — И за язык тоже готова отвечать.

— За язык всегда готова, — отозвалась Лада. — За ноги — редко. Попробуем.

Они свернули в лес почти сразу за домом: шаг — и мир сменил кожу. Тень здесь не холодная, а густая; свет не простит, если на него наступить грязным словом. Лада шла впереди, и ни одна ветка не треснула — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой — носком», а целиком; расправляла плечи, чтобы воздух заходил в грудь широким, свободным слоем; слушала ногами. Да-да, именно ногами: травинки шепчут, мох хлюпает, корень