Тигриный след - Людмила Вовченко

Второй мужчина, тот, что молчал, внезапно посмотрел прямо на Инну. И Инна увидела — не глаза, прищуренные от дыма, а пустоту. Не злую — никакую. Чужой. И от этого по спине побежал ледяной муравей.

— Ты их не боишься, — сказал он вдруг. — А зря.

— Я — не одна, — ответила Инна. — А вам лучше быть поодаль от чужих порогов.

Мужчина усмехнулся, но улыбка вышла злой. Он бросил петлю в траву — с демонстративной небрежностью — и ткнул её носком, будто уходя. Артём не шелохнулся. Данила тоже. Ветер повернул вдоль реки, и Инна ясно почувствовала: от мужчин тянет солярой, табаком и страхом. — не тот, что спасает, а тот, что портит кровь.

— Уйдите, — тихо сказал Артём. — И не испытывайте терпение. Оно у нас крепкое. Но не бесконечное.

Первый сплюнул на камень. Второй ухмылнулся. Они ушли, нарочно громко, хрустя ветками и матерясь, как школьники, уходящие с двора, где их не хотят. Инна смотрела им вслед и не испытывала торжества. Только усталую ясность: это не конец. Это — предупреждение, даже не им — ей.

— Разговор — состоялся, — сухо подытожил Данила. — Смысла — мало. Но лес услышал.

— А я — услышала, — тихо сказала Инна. — И не забуду.

Они сняли петлю, аккуратно смотали ленту, как бинт с раны, и ушли домой — не оглядываясь. И в этом «не оглядываться» было больше силы, чем в любом рыке.

---

День разогрелся, как печь. Деревня жила: коровы звенели ведрами, дети играли в «следы» — ставили шаг в шаг по пыли, женщины на лавке обменивались рецептами и новостями. Инна выскоблила кухню до скрипа, перестирала полотенца, вывесила на верёвке верёвку — бабушкиному совету вняла — и, пока они сохли, села с Фросей на лавку.

— Погляжу я на тебя, — сказала Фрося, — и радуюсь. Не бегаешь в пустую, как городские, у которых и время — в телефоне. Дела делом, взгляд — на месте. И язык — за зубами когда надо. Наш человек. — Она кивнула на лес. — Там тебя тоже уже пометили.

Инна усмехнулась:

— Краской или мыслями?

— Мыслью красят лучше. Дольше держит, — отрезала Фрося. — Но ты помни: не всякая мысль к лицу. Есть мысли, как старые чоботы: удобные, а смотреть стыдно.

— Буду выбирать, — обещала Инна.

Фрося тоже кивнула: «Выбирай. От выбора потом и след остаётся». И ушла, как всегда, будто её тень торопит.

---

К вечеру небо притушило свет. Воздух стал сиреневым, как чернила в детской тетрадке. Алёна послала мальчишку: «Позвать всех, кто на дозор». На крыльцо Инны легла мягкая тень — Данила. За ним — Артём.

— Пойдём с нами, — сказал Артём. — До границы. Увидишь порог лесной.

— Учиться — не стыдно, — вспомнила Инна Ульяну и кивнула. — Пойдём.

Они шли молча, и лес брал их мягко, как вода принимает ладонь. Где-то слева заворчал трактор — далеко, как память о городе. Справа с дерева сорвалась птица — не испуг, просто место сменить захотелось. Дальше тропа начала полнить запахом мокрого мха. Инна вдруг осознала: ступает так, что почти не слышно. И думает — так же: не громко.

— Вот, — Артём остановился и кивнул на невидимую черту. — Порог. Дальше — не место для людей, которые не знают себя. Но ты — стоишь. Посмотри.

Ничего особенного: сосна, потемневшая от времени; камень, как сгорбленный старик; тень, тянущаяся с лугу. И всё же — что-то менялось. Запах — другой: глубже, как густой мёд, в котором прячется горечь. Тишина — полнее. Воздух — плотнее. И где-то — не звук, не свет — узнавание. Как будто кто-то назвал её по имени — внутреннему.

Инна вдохнула. В груди — тихо щёлкнуло. Мир стал чуть полосатее. Она протянула руку и коснулась коры. Под пальцами — тепло.

— Дальше — завтра, — сказал Артём. — Когда солнце встанет за сопкой. Сегодня — ты сказала порогу «да». Этого хватит.

— Хватит, — согласилась она, хотя каждая клеточка просила ещё шагнуть.

Данила смотрел на неё и улыбался не своими насмешливыми, а теми, от которых хочется не краснеть, а выдохнуть:

— Ты не как они, — сказал он тихо. — Но и не как мы — пока. Это «пока» — короткое.

— Даня, — мягко остановил его Артём.

— Молчу, — легко согласился тот. — Я умею.

Они повернули назад. Ветер пересчитал кроны, тропа не стала длиннее от их тишины. Инна, идя, думала о словах Ульяны: «На пороге кровь не оставляй». И вдруг в самом краю зрения — тёмное пятно на траве. Маленькое, но плотное.

Она остановилась. Присела. Запах — железа. Ржавая пряность. Кровь. На травинке — тонкая капля. Свежая. Рядом — вмятина травы, как от лапы, только маленькая.

— Чья? — прошептала.

Артём склонился. Данила тоже. Данила принюхался, как кот.

— Не наш, — сказал он медленно. — Точно не наш. И не зверь обычный. Пахнет… химией. Лекарства, спирт, металл. Как в городе — больницы. И кожа — чужая.

— Смешались запахи, — тихо сказал Артём. — Тени чужие. Смекаешь?

Инна смекнула. И ей стало холодно — не снаружи, внутри. Кто-то водит лес иглой. Чужой. Может, не только браконьеры. Кто-то, кто знает, как пахнет больница и как ставят петли. Она поднялась, сжала ладонь в кулак:

— Скажем завтра. Всем. Пусть знают.

— Скажем, — кивнул Артём.

Они шли домой уже быстрее. В небе вспыхивали первые звёзды, и каждая казалась гвоздиком, которым небеса прибиты, чтобы не сдулись. На крыльце Инны пахло яблоком и чабрецом — дом держал тепло, как ладонь держит горсть зерна.

— Завтра в полдень, — сказал Артём у порога. — Совет. Приходи.

— Приду, — ответила она.

— И… — Данила задержался на полшага, — спасибо за пирог. Это — правильный знак.

— Знак — был в лесу, — сказала Инна. — Пирог — так, чтобы яблоня не обижалась.

Он улыбнулся. И ушёл.

---

Ночь пришла тихо. Инна легла, но сон не шёл, как кошка, которую не зовут. Она встала — не тревожно, правильно. На столе, как специально, лежал моток верёвки, хлеб, бутылка воды. Не сегодня, — сказала она себе и убрала верёвку с порога, помня