Так себе идея - Палома Оклахома

Стоит ли сейчас раскрыться? Сказать, что я — никто, нелепая ошибка природы. Признаться, что все это время я, словно паразит, пила кровь этих чудесных людей. А все-таки хочется еще хоть немного побыть их маленькой сестренкой…

Стараясь не шмыгать носом, смотрю на Забаву и Таланта. В моем взгляде теплота и спокойствие.

— Простите, ребята. Опять я все испортила. — Останавливаюсь, делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать. — Пойду в читальный зал, сделаю алгебру, подумаю о своем поведении.

Все смущенно кивают. Понимают, что мне нужно испариться и погоревать в одиночестве.

— Открой хоть подарок, — невзначай предлагает Забава. То ли надеется, что презент поднимет мне настроение, то ли самой не терпится заглянуть в коробку.

Снимаю бант, отбрасываю крышку, и сердце сжимается: внутри яркий музыкальный набор. Цветастый бубен, залитый эпоксидной смолой, и… барабан. Папа ценит мои увлечения, знает, что для меня важно. Вопреки своему прагматичному складу ума, он все же нашел в себе каплю беспечности, съездил в музыкальный магазин и купил дочке то, что ее вдохновляет. А я — подкидыш неблагодарный.

Выхожу из парадной, плотно затягиваю шарф, надеваю перчатки. Холодный воздух обжигает лицо, будто зима решила напомнить: февраль не для слабаков. Я иду, уткнувшись взглядом в тротуар, пока ноги сами не приводят к нужной двери. Книжный магазин Куролесовых.

Федя улыбается, заприметив меня еще с улицы. Открываю первую дверь, прохожу в вестибюль и тщательно отряхиваю ноги. Только потом тащу на себя вторую створку. Вход в магазинчик оформлен старомодно: чтобы защитить книги от влаги, здесь установлены двойные двери, а между ними — узкий предбанник.

— Ну привет. — Он будто знал, что я появлюсь. Быстро пробегается взглядом по моему лицу, не спрашивает, что случилось, а только берет за плечи и ведет в читальный зал. — Сейчас включу тебе обогреватель, располагайся.

Помещение очень уютное: яркие библиотечные лампы на маленьких столиках, теплый свет, мягкие кресла и электронный камин. Федя исчезает и вновь появляется с пледом и стопкой книг. Он суетится вокруг меня, но делает это заботливо. Настоящий товарищ.

— Тут кое-что о музыкантах, вдруг захочется полистать. А это… — Он протягивает горсть шоколадных конфет «Мишка косолапый». — Просто на случай, если мир вдруг решит рухнуть прямо сейчас.

Я киваю. Не могу ни шутить, ни благодарить, ни улыбаться, но ему этого и не нужно.

Усаживаюсь в большое кресло, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в плед. Проваливаюсь внутрь себя. Новая партия слез подступает сразу, как только я оказываюсь одна.

Семья делает для меня так много. Все они — папа, Забава, Талант, даже Оксана — содержат квартиру, оплачивают мою учебу, поддерживают все начинания — стабильность, которая есть далеко не у каждого ребенка. А я, получается, подселилась к ним, как кровосос, и только и делаю, что попиваю энергию. Ничего не предлагаю взамен.

Питаюсь их любовью, вниманием, временем, а пользы от меня никакой.

Говорят, любить — значит больше думать о том, что ты можешь отдать, чем о том, что можешь получить. А я только беру. Беру, беру и требую еще больше. Подавайте мне любовь, веру, уважение, поддержку. А сама тем временем даже не на сто процентов родная этой семье.

И вот теперь, после всех сцен, что закатила близким, я прячусь у Феди, как у Христа за пазухой. Скукожилась в тепле, пока дома за меня переживают. Как я устала от самой себя!

Федя появляется так тихо, что я его не сразу замечаю. Протягивает кружку.

— Какао с зефирками, — сообщает он. — По одной на каждый нервный срыв.

Я хмыкаю сквозь слезы и выдавливаю:

— Спасибо.

Федя снова исчезает за книжными полками, а я делаю глоток. Шоколад разливается по телу и наполняет теплом.

Вытаскиваю тетрадь. Алгебра. Пора браться за голову, иначе я и школу с такими темпами не закончу.

Никогда бы не подумала, что именно уравнения вернут меня в строй. Задачи, примеры, формулы — все это как луч солнца в темном лабиринте. Иду на свет и чувствую: пульс выравнивается. Вдалеке хлопает дверь, звенят колокольчики над входом, уютный магазинчик живет своей жизнью.

И тут в читальный зал заходит Слава. Я поднимаю глаза выше — он стоит в проходе. Куртка расстегнута, лицо встревоженное. Мешки под глазами, взгляд будто затуманен. Опускается в кресло напротив, не произнося ни слова. Достает учебник по физике и тоже принимается за домашку. Погружаясь в учебу с головой, он пытается заглушить душевную боль. Прямо как я.

— Ага! — раздается голос Феди. — Два какао в одни руки не выдаем, но в данном случае… делаю исключение.

Он ставит передо мной новую кружку, а затем и Славке вручает горячее лакомство. Мы улыбаемся.

— Целебный эффект. Проверено. Разрешено к применению в клинически плачевных случаях.

И правда, с каждым глотком все как-то становится легче. Слава кидает на меня внимательный взгляд.

— Ты что, плакала?

Сжимаю пальцы вокруг кружки.

— А ты что, из дома сбежал?

Он кидает в меня зефиркой.

— Сбежал. На пару часов. Ушел, чтобы не поссориться с бабушкой окончательно.

— А я просто… устала. От себя. От того, что только создаю всем проблемы.

Он не перебивает, слушает внимательно. Чуть наклоняет голову, и его кучеряшки падают на красивое лицо, озаренное тусклым светом торшера.

— Понимаю. У меня так же, — тихо говорит Слава.

Не свожу с него глаз. Он ведь всегда такой жизнерадостный, с шутками, с гитарой, с оптимизмом. Слав, ну с тобой-то что стряслось?

— Умеешь хранить секреты? — не могу поверить, что это сорвалось с моих уст.

— Умею. Правда, они иногда всплывают в текстах песен, но я всегда добавляю приписку: персонажи выдуманы, совпадения случайны.

— Моя мама умерла, ты, наверное, знаешь. По школе, похоже, пустили рассылку — я не могла и шагу, ступить, чтобы кто-нибудь не выразил соболезнования.

— Все верно: психолог буквально забрасывал нас наставлениями. Мне очень жаль, Тайна. — Шумка смущенно опускает глаза.

Вожу пальцем по ободку чашки.

— А сегодня я узнала, что и папа мне не родной.

У Славы отвисает челюсть, а я продолжаю:

— Восемнадцать лет назад мама влюбилась и ушла к другому. Забеременела. Но тот мужчина отвернулся от нас еще до моего рождения, и тогда папа, позабыв о предательстве, принял нас обратно. Не упрекал маму, растил чужого ребенка, как родную дочь.

Шумка замирает. На его лице даже не удивление, а зарождающаяся паника: дыхание перебито, глаза расширяются. Слава откидывается в кресле и сцепляет руки на груди, будто пытается обнять самого себя.

— Ты серьезно?.. — произносит он почти шепотом.

Киваю и чувствую, как все