Так себе идея - Палома Оклахома

— А знаешь, что самое паршивое? — говорю быстро, голос дрожит. — Вместо того чтобы поведать мне правду, рассказать, кто я такая и откуда родом, мама оставила мне список нелепых детских желаний! Каждый раз, как я выполняю одно, получаю от нее видеопослание. И пока ни в одном из них мама не призналась в содеянном!

Я достаю учебник по музыке, вытаскиваю записку, держу ее в руке, и меня начинает трясти.

Слава трет лоб, прикусывает губу, не может подобрать слов. Только смотрит на меня десяток секунд.

Теряю самообладание и в ярости пытаюсь разорвать лист на клочки. Полиэтиленовый файлик противостоит натиску, и Слава успевает отобрать у меня памятную записку.

— Ты, наверное, не в курсе… — разглаживая рукописное послание мамы, произносит он. — Мои родители погибли, когда мне было тринадцать.

Я открываю рот и тут же прижимаю руки к лицу. С уст хотят сорваться слова: «бедный мальчик», но я прикусываю язык. Так вот как у окружающих рождается столь ненавистное мне сострадание? Люди делают это из большой любви… Хочу обхватить Славу руками и сидеть с ним в обнимку.

— Они были музыкантами. Возвращались с гастролей, когда со встречной полосы сошла фура. Все случилось мгновенно. Мы с бабушкой ждали дома — и не дождались. В память о них остались хиты, демо-записи, черновики песен, но у родителей не было времени поразмыслить над прощальным письмом для меня. Я отдал бы все, чтобы получить подобное послание. Позволь сохранить для тебя рукопись мамы? Мало ли, позднее взглянешь на вещи другими глазами.

Мне нечего сказать. Как же больно! Выдаю кряхтящий вздох и киваю. Пусть заберет лицемерные мамины записи, мне они точно не нужны.

— Бабушка у меня классная, она очень современная, шарит во всех трендах, но музыку она ненавидит. Считает, это то, что погубило ее семью. Вот почему она никогда не подпишет мой контракт. Не знаю, на что я надеялся, участвуя в конкурсе в этом году. Попробую снова, когда мне исполнится восемнадцать.

— Ох, Слав, мне очень жаль! Я ничего не знала о твоих родителях! — Я обхожу его сзади и крепко сжимаю в объятиях. — А с конкурсом разберемся! Есть идейка!

Из магазина долетает грохочущий звук. Раздается хриплый Федин возглас. Затем — треск, дребезжание. Что-то падает и бьется о кафель.

Слава резко встает, я поднимаюсь тоже.

— Оставайся здесь.

Я не слушаюсь и след в след шагаю за ним.

— Тайна! Я не шучу, иди к запасному выходу! — рычит на меня Слава, прежде чем нырнуть в магазин.

Я пропускаю его слова мимо ушей и бегу по пятам.

Картина, которая перед нами разворачивается, заставляет сердце сжаться. Какой-то верзила держит Федю за грудки́ («держит за грудки́» — устойчивое выражение, описывающее агрессивное физическое воздействие, захват оппонента за одежду в области груди). В зале еще двое чужаков: головастик и долговязый. Их лица затянуты в балаклавы, видно только глаза. Периодически двое приспешников вопросительно поглядывают на главаря. Долговязый толкает витрину — сувениры сыплются на пол. Другой персонаж, с непропорционально большой головой, колотит по батарее бейсбольной битой. Нагнетает ужас. По башке бы ему настучать.

— Ну привет, Федор Дуролесов.

На первый взгляд кажется, что магазинчик подвергся разбойному налету. Но амбал коверкает Федино имя, и я понимаю: они знакомы.

— Ну чего притих, уродец? Разве не ты здесь главный искусствоведующий?

Федя, обнажая чуть окровавленные зубы, ухмыляется:

— Правильно: искусствовед. Что, Никит, читать так и не научился, вот и бесишься?

Верзила рывками встряхивает Федю над прилавком, затем швыряет о край массивного стеллажа и перехватывает за шиворот. Федя ударяется плечом, втягивает воздух, губы чуть дергаются, но глаза не моргают: страх уступает место упрямому достоинству. Да, он напуган, но ни за что не позволит троим мерзавцам увидеть, что его броня дала трещину.

— Умничай, умничай… Думал, раскрыл пасть, слил ментам, что это мы подпалили школьный спортзал, и выйдешь сухим из воды? Из-за твоего «правдолюбия» меня вышвырнули из школы, в личное дело влепили привод, а потом я целый год горбатился на исправительных работах. Теперь работу днем с огнем не сыщешь, так что бабло отстегивать будешь ты. Открывай кассу, — рычит главарь, кивая на аппарат.

— Эй! Отойди от него! — Шумка отталкивает не ожидавшего подкрепления верзилу в сторону, тот группируется и готовится к новой атаке.

— Держи себя в руках, кудрявый, — огрызается силач. — А то и тебя на люля-кебаб пустим.

— Слав, сзади! — успеваю предупредить я.

Слава оборачивается, пригибается и наносит нападающему исподтишка головастику точный удар под дых. Тот ревет и сгибается пополам.

— А ты кто такая? — хрипит рослый хулиган, недовольный моими предупреждениями.

Бандит делает шаг ко мне, но Слава и Федя вдвоем хватают его за капюшон и резко тянут вниз. Тот, не ожидая приема удушения, хватается за горло, начинает кашлять и ловить ртом воздух. Главарь бросается к Славе, но я подставляю ему подножку. Незадачливый гопник летит на пол, где тут же получает по затылку увесистым томом «Войны и мира». Коллекционное издание, украшенное камнями и минералами, давно мы с мамой на него глаз положили. Отличное оружие.

— Извините, граф Толстой, — шепчу я.

Долговязый парень вытаскивает нож — по моему позвоночнику скользит ледяная змейка. В одно мгновение беспорядочная потасовка может обернуться смертельным исходом.

Сердце замирает. Я чувствую, как Слава берет меня за руку, выступает вперед и закрывает собой. Федя на полу, держит самого здорового детину, дышит тяжело. Я судорожно хватаюсь за второй том, написанный Львом Николаевичем, но это скорее рефлекс. Мы не справимся, мне страшно.

И тут — пожарная сигнализация. Пронзительный, безжалостный звук режет уши. В проеме двери вырисовывается Марфа — она сорвала защитную крышку и потянула рычаг. Ну просто «Бременские музыканты» на новый лад! Марфа-то что здесь делает?

На ее лице ничего, кроме ледяной решимости.

— Ну все, мальчики, закругляемся. Службы безопасности на подходе.

Хулиганы отшатываются, бросаются к дубовой двери, пролетают сквозь вестибюль и вцепляются в массивные ручки.

Однако дверь наружу заблокирована. Они тянут, толкают, бросаются на нее, стараются разбить стекла, но все тщетно. Дверь заперта, стекла ударопрочные.

Марфа кидается к замку.

— Где ключ?

— Вот! — Федя, хромая, несется туда же. Вместе они захлопывают дубовые двери вестибюля с нашей стороны и запирают на засов. Хулиганы оказываются в ловушке: запертые в предбаннике между двумя массивными створками.

Мы не можем осознать случившееся. Громогласная сирена бьет по вискам, бандиты сыплют угрозами, на улице же появляются первые всполохи полицейских и пожарных мигалок.

— Почему они не уходят? — спрашиваю Славу. Он стоит чуть впереди и все еще сжимает мою руку.