Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Тишина власти, что тяжелее любых доспехов, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени веселья. — Меня учили управлять льдом и сталью, постигать магию династии. Но никто не учил… пить пиво после драки. Или готовить дурацкие сюрпризы.

Эти слова прозвучали так неожиданно, так по‑человечески уязвимо, что в груди у меня что‑то дрогнуло, сжалось.

— Зато ты можешь… выморозить целый зал, — вырвалось у меня. Я тут же внутренне вздрогнула от собственной прямолинейности. Но — к чёрту осторожность. Этот вопрос висел между нами с того самого момента, как я переступила порог тронного зала.

Он не ответил сразу. Взгляд его потускнел, словно он смотрел не на меня, а на отражение сегодняшнего дня в глубинах своего сознания.

— Могу, — произнёс он наконец. Голос стал низким, лишённым привычного бархатного тембра. Это было чистое, безоговорочное признание. — И за это… за сегодняшнее — прости. Я тебя напугал.

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не императора, а уставшего человека.

Я выдержала паузу. Потом хмыкнула:

— Цари не извиняются. Особенно такие напыщенные индюки, как ты. Обычно кивают и всё, типа, «подумаешь, девочка перемёрзла, зато атмосферно».

Уголок его губ дёрнулся. Но это не была гримаса досады. Это было нечто другое — мгновенная, острая вспышка в глазах, словно кто-то бросил ему перчатку, а он уже мысленно поднимал её. Принятие вызова.

— Благодарю за лестное сравнение, — парировал он, и в его бархатном голосе вновь заплясали знакомые, насмешливые нотки. — В следующий раз, как подобает напыщенному индюку, я гордо покиваю. И, в знак высочайшей милости, предложу тебе мантию. Меховую. Чтобы индюк был доволен соблюдением церемонии, а девочка… — он сделал паузу, и его взгляд стал прищуренным, изучающим, — …Оставалась при своём мнении, что всё это — театр, а по-настоящему извиняются только те, кто не прячется за титулами.

— Бинго, — не удержалась я. — Попал в яблочко, царь-птица.

Наш диалог больше не был перепалкой. Это был изящный танец слов, где каждый шаг ощущался как взаимное признание. Мы оба это понимали.

— Так почему? — спросила я, мягко возвращаясь к сути, уже без прежней колючести. — Если можешь заморозить зал, почему не можешь найти его? В чём подвох?

Аррион медленно поднял на меня взгляд, и в нём вновь появилась та самая бездонная, тёмная глубина, но теперь смешанная с горечью знатока.

— Потому что лёд, Юля… он хорош для защиты трона. Для того, чтобы заморозить врага, который уже встал перед тобой в полный рост. Он не может найти того, кто прячется в тенях разума. Кто не атакует, а… заражает.

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, холодным эхом повторяя ту самую беспомощность, что я увидела в его глазах. Не ту, что перед врагом, а ту, что перед собственной ограниченностью.

И в этой тишине стало слышно наше дыхание. Его — ровное, сдержанное. Моё — чуть сбивчивое, потому что он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкий шёлк своего позора.

— И что? — тихо спросила я. — Ты смирился? Ждёшь, пока он всю твою стражу не превратит в зомби, а потом попробуешь выморозить и их тоже?

Он резко вскинул на меня голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь, который я видела в тронном зале. Но теперь он горел не против меня, а рядом, и от этого становилось не по себе, а… жарко.

— Смирился? — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Нет. Я ищу способ. Любой. Но магия предков… она слепа к тому, что не имеет формы. А его оружие — невидимо. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, будто видел в первый раз и старался запомнить каждую деталь: разрез глаз, форму бровей, как губы сжались в ожидании ответа.

— До тебя. Ты увидела то, что не заметил я. Не заметили маги. Не заметили стражи. Ты почувствовала пустоту в его глазах. Как?

— Я уже говорила. Рефлекс, — пожала я плечами.

— Нет, — он отрезал резко, и его голос приобрёл новую, хрипловатую густоту. — Это не рефлекс. Это знание. Знание тела, которое читает другое тело как открытую книгу. Ты видишь напряжение в плечах за миг до удара. Видишь блеск в глазах, который говорит не о злости, а о полном отсутствии мысли. Ты видишь… трещины в человеческой маске. А я слишком долго смотрел только на сами маски.

Он отодвинулся на полшага, давая мне пространство, но его присутствие стало только весомее, плотнее.

— Я не могу научиться твоей магии. Её не существует в моём мире. Но я могу научиться видеть. Как видишь ты. Чувствовать угрозу не магическим чутьём, а вот этим…

Его рука снова поднялась. Медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись моего плеча, чуть выше бицепса. Сначала просто касание, потом — лёгкое, изучающее давление, ощупывающее под шёлком не просто мышцу, а её готовность к движению, к бою, к отпору.

По спине прокатилась волна мурашек — горячих, острых, будто иголочки пламени. Я замерла, затаив дыхание, боясь выдать, как бешено колотится сердце, подступая к самому горлу.

— …Этим знанием плоти и крови. Научи меня.

Это была не просьба. Не приказ. Это было предложение о союзе, высказанное на языке прикосновений. Признание: «Я силён здесь, но слаб там. И ты — мой единственный шанс это исправить».

Я перевела взгляд на его руку, по‑прежнему покоящуюся на моём плече. На длинные, сильные пальцы, которые ещё минуту назад так бережно втирали мазь, а теперь словно считывали каждое напряжение, каждую дрожащую нить моего тела.

Затем подняла глаза — и встретилась с его взглядом. В нём не было и тени насмешки, лишь стальная, холодная решимость… и азарт. Настоящий азарт охотника, который наконец выследил редкого, опасного зверя — и теперь бросает ему молчаливый вызов, предлагая сыграть в опасную игру.

А в самой глубине его зрачков тлел тёплый интерес — такой густой и