Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Это была не ночнушка. Это была провокация из шёлка цвета запёкшейся крови. Короткая. С таким вырезом, что дышать приходилось ровно, иначе всё обещанное становилось явью. И завязки на плечах. Чтобы одним движением...

Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка с глазами, полными тоски по дому, и разбитыми костяшками, завёрнутая в дорогой, откровенный шелк. Полный, законченный абсурд. С отвращением потушила свечи, забралась на широкий подоконник, прижала колени к груди и уставилась в ночь, чувствуя, как шёлк холодно скользит по бёдрам. Одиночество сжало горло ледяными пальцами, и спасения от него не было.

И вот тогда, в самую гущу этой тихой, безысходной паники, в дверь постучали. Два раза. Твёрдо. Без права на отказ.

Сердце, только что сжимавшееся от тоски, сделало один резкий, горячий удар — куда-то в низ живота. Я знала, кто это. Знало и тело, предательски вздрогнув под тонким шёлком.

— Войди.

И он вошёл. Аррион. Без свиты, без мундира, без всей этой императорской мишуры. Просто мужчина в тёмных штанах и простой рубашке, из-под которой угадывались очертания плеч. В руке — маленькая глиняная баночка.

Он закрыл дверь, и комната стала размером с ладонь. Его взгляд нашёл меня на подоконнике. Скользнул снизу вверх: по голым ногам, поджатым под меня, по узкой полоске шёлка на бёдрах, едва прикрывающей кожу, задержался на перехвате ткани на груди, на завязках на плечах. Не похотливо. Оценочно. Как мастер рассматривает незнакомый, но безукоризненно выполненный механизм. В его глазах мелькнула быстрая, живая искра.

— Лекарь сказал, ты снова отказалась от его услуг, — произнёс он, направляясь к подоконнику и остановился в шаге, заполняя собой всё пространство между мной и комнатой.

— Его мази воняют мёртвой лягушкой и мочёной рыбой, — буркнула я, отводя глаза. — Я лучше водкой протру. Проверено поколениями боксёров. А ещё говорят, мочой. Но это уже для экстремалов.

Уголок его губ дрогнул. Он протянул руку.

— Дай.

Я протянула руку. Он взял её — аккуратно, но твёрдо, обхватив так, что его большой палец лег прямо на пульсирующую вену. Открутил крышку баночки одной рукой. Сладковато-горький аромат трав заполнил пространство между нами.

Его пальцы, тёплые и неожиданно нежные, начали втирать мазь. Каждое прикосновение было точным, выверенным — и боль, ещё мгновение назад терзавшая тело, отступила, сменившись глубоким, проникающим теплом, которое растекалось по венам, даря долгожданное облегчение.

Он не поднимал на меня взгляда. Всё его внимание было поглощено работой — осторожными, размеренными движениями, вниманием к каждому суставу, каждому изгибу руки. И в этой сосредоточенной тишине, почти шёпотом, он произнёс:

— Ты грустишь.

Это было не вопрос. Констатация. Как будто эта эмоция была для него более сложной загадкой, чем магия порталов.

Я отвела взгляд в окно.

— Звёзды… другие, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — И кран на кухне не капает. И груши боксёрской в комнате нет… Ничего знакомого, короче. Даже запахов.

Он не произнёс ни слова. Не рассмеялся. Не отмахнулся небрежно.

Осторожно втер последнюю каплю мази, поставил глиняную баночку на подоконник. Затем, без лишних движений, развернулся и сел рядом со мной на широкий подоконник, который тихо скрипнул под его весом, словно приветствуя нового гостя.

Он занял много места — его плечо оказалось всего в паре дюймов от моего. От него шло тепло, ставшее вторым, неожиданным источником уюта в прохладной комнате.

Мы сидели плечом к плечу, глядя в одну и ту же темную ночь, деля между собой этот каменный уступ. Время словно замедлило бег, растворившись в тишине, которую не хотелось нарушать.

— Расскажешь? — наконец произнёс Аррион, и голос его звучал тише, приглушённый этой новой, горизонтальной близостью. — Какие они, звёзды в твоём мире?

В этом простом вопросе не было ни приказа, ни давления. Лишь искреннее любопытство. И ещё — робкая, почти неумелая попытка дотянуться не через пространство, а сквозь тишину между двумя людьми, сидящими так близко в этой тёмной комнате.

И я рассказала. Не про звёзды, правда.

О Владе, который, наверное, сейчас рвёт на себе волосы, заполняя заявление о пропаже человека. Представила, как он замирает над графой «особые приметы», а потом решительно выводит: «Была в костюме кошечки».

О своём зале — месте, где воздух пропитан запахом пота, кожи боксёрских перчаток, дешёвого антисептика и… несбывшихся надежд. О дурацком торте в виде боксёрской перчатки, который, наверняка, сейчас тоскует в холодильнике.

О том, как я, мастер спорта, полчаса крутилась перед зеркалом, приклеивая эти проклятые усы, дрожа от мысли, что хвост отвалится в самый ответственный момент. О «допинг‑контроле», который затянул всех в свою воронку. Про пиво, которое после тренировки на вкус как амброзия.

А ещё о маме, которая каждое воскресенье звонит ровно в три, чтобы спросить, поела ли я суп. О папе, который, когда я выиграла свой первый турнир, молча обнял так, что хрустнули рёбра, а потом весь вечер ходил и всем соседям рассказывал: «Моя дочь — чемпионка, видите газету?». И о Лерке, сестрёнке, которая вечно в долгах, в приключениях и с вопросами, от которых волосы седеют. «Юль, как объяснить парню, что он идиот, но чтоб не обиделся?», «Юль, а если я случайно удалила отчёт с флешки за неделю до дедлайна — это катастрофа?». О тёте Гале, которая каждый четверг звонит с одним и тем же вопросом: «Нашла нормального парня? А не этих твоих швырков?»

Я говорила сбивчиво, сквозь хриплый смешок, тут же ломавшийся на полуслове. Слова лились потоком, обнажая кусочки моей прежней жизни.

Он слушал. Не перебивал. Его взгляд не отпускал меня, а в глазах происходило что‑то неуловимое: изумление медленно сменялось странным, почти болезненным пониманием. Казалось, он читал книгу на незнакомом языке, но чувствовал музыку слов, их ритм и оттенки.

— Твой мир… звучит шумно, — произнёс наконец Аррион, когда я замолчала, осипшая. — И очень… прямо. Без полутонов. Как твой удар.

Я провела тыльной стороной здоровой ладони по ресницам, стирая предательскую влагу, и уже спокойнее спросила:

— А твой?

Он задумался, устремив взгляд куда‑то мимо меня — в глубины собственных воспоминаний.

— Мой мир… тихий. С самого детства. Тишина залов, где слышен каждый шорох платья. Тишина ожидания удара в спину.