Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Первые пять минут все шло по плану. Коридор. Конец. Галерея.

А потом началось непонимание. Глубокое, взаимное, между моим прямолинейным мозгом, мыслящим категориями «лево-право-прямо», и гением-архитектором, которому явно мерещилось, что он развлекается, создавая головоломку для потомков. Или для особо непонятливых телохранителей.

«Главная галерея» оказалась не коридором. Это был зал. Огромный, как вокзал, с дюжиной одинаковых арок по бокам. Я двинулась «прямо», как сказала Лира. Прошла мимо первой арки. Второй. На третьей замедлила шаг. Из неё доносились голоса. С четвертой пахло цветами. Пятая была тёмной.

Я остановилась. «Прямо» — это куда? Посреди этого моря мрамора «прямо» было везде и нигде. Я выбрала самую широкую арку прямо по оси. Прошла под ней. Оказалась в идентичном, но чуть меньшем зале. С дюжиной арок.

«Чёрт», — пробормотала я и, повинуясь инстинкту, рванула налево. Через две арки я упёрлась в глухую стену, украшенную гобеленом с особенно грустным, то ли плачущим, единорогом.

— Да чтоб тебя! — выдохнула я ему в морду, чувствуя, как драгоценные минуты рассвета тают, словно снежинки на тёплой ладони.

Время тикало. Где-то там, внизу, Аррион уже наверняка проверял часы (или солнечные часы, или полёт дракона — как они тут время определяют?). А я бегала по лабиринту, словно лабораторная мышь, которой забыли дать сыр в конце.

Я развернулась и почти побежала обратно, смачно ругаясь на великом и могучем, который в этих стенах звучал как особенно колоритное заклинание порчи.

У Мраморной лестницы я замешкалась. Вниз вела не одна, а три лестницы. Я выбрала самую широкую — и ошиблась. Оказалась в каком-то зале с колоннами, где пахло воском и скукой. Паника, мелкая и противная, начала скрестись под рёбрами. Я опаздываю. Аррион будет ждать. Он подумает, что я струсила или, что хуже, что я — несерьёзная дура.

И тут я увидела его — того самого угрюмого детину, что приносил мне «подарок» от Виктора. Он стоял в нише, неподвижный, как часть интерьера. Отчаяние заставило меня подойти.

— Эй! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Арка с грифонами. Я правильно иду? Вот по этой лестнице вниз и прямо?

Он медленно повернул голову. Его глаза, маленькие и плоские, как у свиньи, встретились с моими.

— Арка с грифонами? — переспросил он, и его голос был тусклым, как старый гвоздь. — Э-э-э, нет, миледи. Эту галерею сегодня на ремонт закрыли. Потолок протекает. Вам нужно вернуться назад, до Зала Совета, потом в Западное крыло, спуститься по Винтовой лестнице к статуе Льва, а оттуда уже в сад. Хотите, я провожу?

Он говорил это с такой спокойной, служебной уверенностью, что у меня на мгновение защемило сомнение. А вдруг и правда закрыли? Я не знала правил этого безумного места. Может, тут каждый день что-то чинят, моют или освящают.

— Нет, — отрезала я, уже разворачиваясь. — Самой найду.

Ошибка. Чудовищная ошибка. Его маршрут был лабиринтом, специально созданным, чтобы заблудиться. «Зал Совета» оказался анфиладой из трёх одинаковых комнат. «Винтовая лестница» вела наверх, а не вниз. А «статуя Льва», которую я после долгих блужданий всё же отыскала, стояла в глухом, запылённом тупике. Из её каменной пасти торчала паутина.

Время вышло. Я опоздала уже наверняка. Ярость — горячая, чистая, знакомая — ударила в виски. Это не было случайностью. Это был саботаж. Аккуратный, изящный, на грани фола. Виктор давал понять: даже с личным приказом императора можно играть. Можно отправить тебя в нокаут по времени, не приложив и пальца.

«Ох, милый, — подумала я, уже бегом направляясь назад, к чёртовой Мраморной лестнице. — Ты плохо знаешь боксёров. Мы не сдаёмся по гонгу. И уж тем более — по таким дешёвым, подлым приёмам.»

Я не пошла искать «правильный путь». Я побежала на звук. Сквозь полуоткрытые окна одного из бесконечных коридоров доносилось журчание — настойчивое, живое. Вода. Фонтан.

Я метнулась к окну. Оно выходило на внутренний дворик, а за ним, ниже, виднелась зелень сада и блеск воды. Прямого пути не было. Только вниз. Почти по отвесной стене, с узкими карнизами и цепким, старым плющом.

Без лишних раздумий я распахнула окно, перегнулась через подоконник, нашла опору для ноги в резном каменном орнаменте и пошла вниз. Камень был холодным и скользким от утренней росы. Плющ трещал и рвался под руками, осыпая меня пылью и листьями. Раз, два, рывок, ещё рывок… До земли оставалось метра три.

И тут плющ — предательская лиана! — подвел окончательно. Под моей левой ногой он оборвался с глухим хрустом. Баланс был потерян. Вместо грациозного прыжка я полетела вперёд, в беспомощном полёте, пытаясь сгруппироваться, но понимая, что удар неизбежен.

Удар, впрочем, оказался... мягким. И тёплым. И издал приглушённое, но очень выразительное «Уфф!».

Я приземлилась прямо на Арриона. Он, услышав шорох, треск и матерное бормотание, обернулся как раз в тот момент, чтобы принять на себя весь мой вес, сбитый с ног этим пушечным ядром в кожаном дублете.

Мы рухнули на густой, упругий газон в нелепой куче из конечностей, плюща и перепуганного достоинства. Мой лоб больно стукнулся о его ключицу, а колено, не найдя ничего лучше, упёрлось ему... куда-то очень личное и, судя по новому, уже более сдавленному стону, чрезвычайно важное.

На секунду воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только журчанием фонтана и нашим тяжёлым, перепутанным дыханием.

Я лежала на нём пластом, лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и лёгкого, почти шокированного оцепенения. Он лежал подо мной, раскинув руки, будто только что принял в объятия падающую звезду, но не ожидал, что она окажется такой увесистой и пахнущей разгневанной женщиной.

Первым заговорил Аррион. Голос был глухим, сдавленным, но в нём уже пробивалась знакомая, живая нить иронии.

— Это… — он крякнул, пытаясь перевести дух, — Это часть программы тренировки, кошечка? Раздел «неожиданная атака с воздуха и последующее подавление противника всем телом»? Потому что, должен признать, эффектно. И… сокрушительно.

Я медленно отстранилась, оторвав лицо от его шеи, и приподнялась на локтях, по‑прежнему оставаясь сверху. Его карие глаза встретили мой взгляд — в них не было и тени гнева. Лишь изумление, яркое и неподдельное, которое тут же вспыхнуло искрящимся, почти восторженным весельем.

— Прости, — выдавила я, чувствуя, как пылает всё лицо, а не только щёки. — Это всё плющ… и гвардеец… и, кажется, вся архитектура