Мой кавказский друг мужа - Юлианна Шиллер

от собственного бессилия. — Ты хотела, чтобы я выложил ему все? Чтобы он знал, что я влюблен в тебя до потери рассудка? Чтобы получил главный рычаг давления на меня?!

Слово «влюблён», произнесённое им, падает в наэлектризованную тишину салона, нарушая её своей оглушительной прямотой.

— Ты… — начинаю, но во рту пересохло.

— Да, я! — выкрикивает он. — И поэтому я готов был стерпеть любое унижение там, наверху! Чтобы он тебя не тронул! Чтобы он думал, что ты просто очередной инструмент!

Руслан хватает меня за плечи, рывком притягивая к себе. Его лицо в сантиметре от моего.

— Ты не проект! Ты — самое разрушительное, что случилось в моей жизни. Ты — моя личная катастрофа. И если мне придется лгать собственному боссу, чтобы уберечь тебя, я буду лгать!

Его губы обрушиваются на мои не поцелуем, а яростным, отчаянным столкновением, на которое я отвечаю с той же силой, прокусывая его губу до вкуса крови и вцепляясь пальцами в его волосы. В этой безжалостной схватке, где сплелись унижение и ярость, мы не ищем нежности, мы просто воюем.

Он отрывается от моих губ, тяжело дыша.

— Я не позволю ему сделать с тобой то же, что он сделал с Алиной, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему. — Никогда.

Закрываю глаза, не зарекайся… Ты абсолютно ничего не знаешь об Алине... Пропасть между нами не исчезла. Но теперь она заполнена не холодом, а огнем.

— Тогда тебе придется сражаться, Руслан, — шепчу в ответ. — Не только за меня. За себя.

Он молчит, но его рука находит мою и сжимает до боли.

— Я знаю, — выдыхает он.

Глава 17

НИКА

Машина бесшумно скользит в полумрак подземного паркинга, а Руслан всё ещё держит мою руку, и это простое касание обжигает сильнее любой страсти, потому что ощущается как безмолвное обещание, которое он сам не знает, сможет ли сдержать. Он глушит двигатель, и в тусклом свете аварийных ламп его лицо превращается в гранитный профиль, где только тонкая синяя жилка, пульсирующая на виске, выдаёт скрытое напряжение.

Тишина между нами густая и липкая. В ней тонет всё, что мы не произнесли там, наверху, в стеклянном аквариуме Ковалёва. Слово «проект» до сих пор горит клеймом где-то под рёбрами.

Моё тело помнит его всего, без остатка. Каждое касание прошлой ночи, каждый укус, каждый шёпот, впечатанный в кожу. Мышцы сладко ноют, и я ловлю себя на том, что сижу чуть боком. Он не церемонился. Я тоже. Между бёдер до сих пор пульсирует фантомная память о его пальцах, его языке, о нём самом внутри меня.

— Ты в порядке? — произносит осторожно, обхватывая ладонью моё лицо. — Мне нужно уехать. Дела.

— Связанные с Ковалёвым?

— Связанные с тем, чтобы мы оба дожили до следующей недели.

Он отстраняется, и холодный воздух тут же впивается в опустевшее пространство между нами, а моё тело отвечает безмолвным протестом, отчаянно нуждаясь в его тепле, его весе и его запахе.

Соберись, Соколова. Ты не школьница.

— Иди, — бросаю, отворачиваясь к окну. — Я буду работать.

— Ника, — его голос останавливает меня. — То, что он сказал там... про «специалиста»...

— Я знаю.

— Нет, послушай, — он берёт мою руку, подносит к губам, целует каждую костяшку. — Когда всё закончится, я представлю тебя ему заново. Правильно. Как женщину, без которой я не дышу.

Не обещай того, чего не можешь выполнить, — кричит всё внутри, но я молчу.

— Иди, — повторяю. — Возвращайся живым.

Его губы касаются моих коротко, почти целомудренно, но этот мимолетный поцелуй обжигает сильнее всей нашей яростной схватки. На языке остается его вкус, в котором смешались крепкий кофе, мята и та едва уловимая горечь, что теперь навсегда будет принадлежать только ему. Он выходит, а я провожаю взглядом его широкую спину, пока она не исчезает в проёме лифтового холла.

Сижу неподвижно ещё несколько минут. Вдыхаю воздух, пропитанный его одеколоном. Провожу пальцем по пустому сиденью.

Соберись, блядь.

Лофт встречает привычным гулом серверов и холодным мерцанием индикаторов. Косуха летит на пол — кожа пахнет им, и это сводит с ума. Стягиваю ботинки, и босые ступни ощущают стылый бетон.

Прямиком в душ.

Кипяток обжигает плечи, смывая напряжение, но он бессилен против воспоминаний, которые въелись под кожу. Закрываю глаза, и прошлое наваливается с новой силой: его властные ладони на моих бёдрах, его резкие зубы на ключице, его хриплый голос, повторяющий моё имя словно запретную молитву. Я снова вижу, как этот мужчина, что командует убийцами и ворочает миллионами, опускается передо мной на колени и целует меня там до тех пор, пока я, вцепившись пальцами в его волосы, не срываюсь на крик.

Выхожу, закутавшись в полотенце, и иду к своему алтарю — командному центру, который Руслан оборудовал так, будто собирал персональный храм для капризной богини.

Три монитора оживают, заливая лицо призрачным светом. Пальцы привычно ложатся на клавиатуру, но я замираю.

Вчерашняя находка. Она ждёт. Тот самый «чёрный ход» в системе Воронова, замаскированный фрагмент кода.

После унизительной аудиенции, после этой ссоры с Русланом, после всего — мне нужны ответы.

Открываю вчерашние логи, и полотно кода разворачивается передо мной, словно подробная карта чужой души. Почти сразу я замечаю вплетённый в его структуру шифр, тот самый личный язык из цифр и символов, которому Воронов научил меня в первый же год нашей совместной работы. В памяти всплывает его тихий голос: «Для тех, кто понимает», и я снова вижу, как его глаза за стёклами очков блестят пугающим, нечеловеческим огнём.

И мертвенная чернота на мгновение поглощает экран, который тут же вспыхивает вновь, а из этого слепящего света на меня в упор смотрит лицо Геннадия Воронова.

Запись. Безупречное качество, студийный свет. Он сидит в своём кабинете, где когда-то хвалил меня за изящный взлом, где решал судьбы людей с лёгкостью, с какой заказывают кофе.

— Здравствуй, Вероника, — его мягкий, вкрадчивый тембр не изменился. Голос, от которого всегда хотелось бежать. — Я ждал, когда ты вернёшься домой.

Меня передёргивает, и я не поправляю медленно сползающее с плеча полотенце, ведь он не может видеть меня сквозь безжизненный экран записи. Однако это знание не спасает от ощущения его липкого и неприятного взгляда, словно прикосновение паутины.

— Три года, — продолжает Воронов, снисходительно наклоняя голову. — Ты играла в нормальность. Замужество, работа... Скучно, Ника. Ты создана для большего.

Для роли твоей личной шестерёнки в механизме разрушения.

— Но я терпелив. Я знал, что ты вернёшься. Ты не можешь иначе. В твоей крови — потребность взламывать, проникать,