Порченая - Тала Тоцка

Отключаю телефон, сажусь прямо на тротуар и роняю голову на сложенные на коленях руки.

Нахера мне все эти гребаные нули и миллиарды?

Нахера это все?

Если я проебал главное?

Я проебал Катю.

И это я ее убил.

И не только ее...

Мои шаги гулким эхом отдаются в сводах Палатинской капеллы.

Сегодня я здесь впервые.

В детстве меня сюда не приводили. Часовня древних сицилийских королей не для таких людей, среди каких я рос.

Мать предпочитала скромную приходскую церковь, она стояла у самого въезда в наш поселок. Простая, каменная без росписи и витражей. А с тех пор как я вырос, я вообще перестал заходить в храмы.

Даже сегодня я здесь по делу.

Капелла, встроенная в королевский дворец, залита светом, который струится сквозь высокие окна. Он отражается в золоте мозаик, ложится на камень и дерево, будто подсвечивая их изнутри. Но меня не трогает все это великолепие.

Стоя под величественными сводами среди строгой роскоши и тишины, я не чувствую должного трепета. Только холод и внутреннее напряжение.

Я не верю ни в бога, ни в черта. Слишком много зла я видел, которое творили обычные люди. Они прекрасно обходились без всяких чертей.

И чтобы сотворить добро, не обязательно напрягать бога. Каждый вполне способен справиться самостоятельно.

Скамьи ровными рядами уходят вглубь. Возле алтаря замечаю невысокую фигуру в рясе.

— Доброго здоровья, синьор! Где я могу найти падре Себастьяно?

Он поворачивается ко мне, легким кивком приглашает подойти.

— К вашим услугам, — говорит он приветливо. — Вы хотите исповедаться?

— Нет, святой отец, я пришел по делу, — отвечаю. — Хочу спросить у вас о девушке. Ее звали Катарина Джардино, вы должны ее помнить.

Повисает пауза, но ни выражение лица, ни тон падре не меняется.

— Что именно вы хотите узнать?

— Мне нужно знать, что с ней случилось?

Он смотрит пристально. Взгляд цепкий, изучающий, будто хочет заглянуть под черепушку.

— А почему вы решили, что у меня есть, что вам рассказать?

— Она приходила сюда не так давно и исповедовалась перед тем, как... исчезла.

Падре смотрит внимательно, я хотел бы увидеть настороженность в его взгляде, но ее там как не было, так и нет.

— Как вас зовут?

— Макс... Максимилиан. Залевски.

— Вы из ее семьи?

— Нет.

— Семья ищет девушку, идите к ним. Почему вы пришли ко мне?

— Вы были последним, с кем она говорила. Скажите, это правда, что она по своей воле бросилась с обрыва? Что она... была беременна?

Последние слова колом становятся в горле, с трудом продираются сквозь гортань, но я заставляю себя их вытолкнуть. Падре Себастьяно с удивлением вскидывает голову.

— Вы в самом деле считаете, что она приходила брать у меня на это благословение? И в самом деле считаете, что я ей его дал?

Мгновенно остываю, в некоторой степени даже становится неловко. Конечно, нет, я же не совсем отбитый. Пусть я и был херовым христианином, но какие-то азы я все-таки помню.

— Простите, святой отец, нет, я так не считаю, — качаю головой. — Но она не могла не выдать своих намерений, если они у нее были.

— Я еще раз спрошу вас, синьор Залевски. Кем вы приходитесь синьорине Катарине?

Смотрю во ввинчивающиеся в меня глаза-буравчики.

На какой-то миг возникает желание войти в эту гребаную будку, упасть на скамью в угол, привалиться лбом к деревянной решетке и все вывалить на голову падре. Все дерьмо на него вылить.

Пусть слушает. Его же никто насильно в священники не тянул. Он сам подписался все это выслушивать.

А меня так и подмывает рассказать.

И про свадьбу, где я Катю изнасиловал. И про яхту, на которой половина клана Фальцоне к праотцам отправились. И про то, что ребенок, из-за которого Катя с обрыва бросилась, мой был. Но...

Но челюсти словно свело судорогой.

Если бы я знал, что мне от этого полегчает. Если бы я хоть немного верил. Хоть немного еще оставался тем Массимо, который еще не знал, что он сын Марко и Луизы Фальцоне...

— Никем, — качаю головой, сцепив зубы, — просто знакомый.

— Тогда вы должны понимать, что исповедь — это тайна. Я не могу нарушить ее.

Делаю шаг ближе.

— Но... мне так нужно знать....

— «От многих знаний многие скорби, и кто умножает познания, умножает печаль», — отвечает падре. — Знаете, откуда это, молодой человек?

Мотаю головой.

— Из книги Экклезиаста. Вы пришли в храм не за истиной, а за подтверждением своих догадок, — продолжает он. — Но вера не служит расследованиям. Есть границы, которые нельзя пересекать даже с самыми добрыми намерениями.

— Это все, что вы можете мне сказать?

— Я священник. И некоторые вещи остаются между Богом и душой, которая исповедуется. Я не имею права ни с кем это обсуждать.

Выдыхаю, опускаю взгляд.

— А если она жива? Если она не умерла?

Падре смотрит еще пару секунд, затем медленно кивает.

— Вы ищете ответ, не зная вопроса. Найдите покой в себе, синьор Залевски. А остальное оставьте Богу.

Я понимаю, что добился ровно ничего. Он ничего мне не скажет.

— Я вас понял. Всего хорошего, святой отец.

— И вам доброй ночи.

Разворачиваюсь и ухожу, стараясь, чтобы мои шаги не отдавались звоном в ушах. На этот раз я покидаю Сицилию навсегда, меня больше здесь ничего не держит. Ничего.

Ничего. Абсолютно...

Глава 14

Катя

В женской миссии ордена Святой Вероники, небольшом уединенном поселении под Сеговией, я живу уже почти месяц.

Это не монастырь, здесь никто не носит монашеских одежд. Миссия скорее похожа на общину.

Теперь меня зовут Каталина Велес. В миссии я сестра Каталина, помощница в учебной комнате для младших девочек.

Я учу их английскому языку, еще мы учимся писать и считать. А я сама начинаю понемногу понимать испанский.

Старшая сестра миссии, донья Мириам, говорит по-итальянски. Она хорошо меня приняла, не задавала лишних вопросов. Мне не пришлось объяснять, кто я и откуда, епископат позаботился обо всем.

Все вышло, как сказал падре Себастьяно — в Риме меня ждал Джованни. Он встретил меня у вокзала и отвез в аэропорт. Так я очутилась здесь.

В миссии никто ничего не знает о моей прошлой жизни.

Порой мне кажется, что у меня и не было никакой прошлой жизни. Что я никогда не училась в школе, в университете. Не занимала первые места на олимпиадах, не была лучшей студенткой на потоке.

Что вся моя жизнь началась здесь и прошла