Порченая - Тала Тоцка

Дон Эстебан не одинокий, у него есть сын и дочь. Они не раз предлагали отправить его в приют для престарелых, но пожилой мужчина отказывался.

— А куда я без своих книг? — сказал он мне. — Пока я в состоянии сам себя обслужить, буду жить здесь.

Мне не приходится перетруждаться или перерабатываться. Я готовлю еду, убираю в доме — делаю все то, что я бы делала, если бы жила здесь сама.

Мы пока не обсуждали мой заработок. Жилье и еда — это хорошо, но мне скоро понадобятся деньги для ребенка. Надо будет подумать, как я еще смогу заработать до родов.

Сегодня решаю убрать в гостиной, где стоят стеллажи с книгами. Но когда вхожу туда с пылесосом, застаю дона Эстебана.

Он сидит за столом, перед ним лежит увесистая книга, раскрытая посередине.

— Донья Мириам говорит, ты можешь помочь с моими архивами, — Эстебан поднимает голову. — Ты когда-нибудь работала со старинными документами?

— Да, и даже проходила практику, — киваю. Наверняка Мириам это тоже говорила.

Он приподнимает бровь.

— И ты сможешь отличить пергамент от веллума?

— Конечно. Пергамент сделан из козьей кожи, веллум — из телячьей. У веллума поверхность плотнее и глаже, он лучше сохраняется в сухом климате.

Он склоняет голову набок, испытывающе смотри. Потом поворачивается к полке, достает еще один старинный фолиант.

Затем откидывается в кресле, его пальцы сплетаются в замок, взгляд становится испытующим.

— Тогда ответь, сеньорита, что есть более тяжелое — знать себя или быть собой?

На ум сразу приходит подходящее выражение. Мишель де Монтень.

Уверена, дон Эстебан именно его имел в виду.

— «Самое великое дело в мире — уметь принадлежать себе», — отвечаю цитатой, опираясь на ручку пылесоса.

— И что есть для этого препятствием? — мы будто на теннисном корте, и он возвращает мне словесный мячик.

Принимаю и отбиваю. Марк Аврелий.

— «Препятствие к действию продвигает действие. То, что стоит на пути, становится путем».

Он кивает медленно. В глазах загорает азартный огонь.

— Хорошо. А как насчет утверждения, что самое опасное в человеке — его способность думать? Ты согласна с этом мнением, сеньорита Велес?

Не согласна. Я с Паскалем согласна. Мотаю головой.

— «Все проблемы человека в его неспособности усидеть в тишине в одиночестве».

Он улыбается одними уголками губ, но не сдается.

— И все же, люди боятся боли, сеньорита Каталина. Ты с этим не станешь спорить?

О, а это уже Сенека!

— «Мы ведем себя как смертные во всем, чего боимся, и как бессмертные во всем, чего желаем», — отвечаю как на экзамене.

Сама не ожидала, что все так хорошо помню. Но философия всегда была одним из любимых предметов.

Дон Эстебан замолкает, и на некоторое время в гостиной повисает тишина. Он пристально на меня смотрит, и в его взгляде появляется нечто новое. Это выглядит не просто как оценка, а скорее как уважение.

— Сеньорита Велес, — говорит дон Эстебан наконец, — как ты смотришь на то, чтобы заняться моей библиотекой и архивом? Здесь давно все не мешает привести в порядок. Я не смогу тебе много платить, но это будет не меньше, чем если бы ты работала в любом городском архиве. Как думаешь, мы сработаемся?

Максим

Я бы мог давно улететь в Штаты, у меня готовы все документы. Но еще какого-то черта сижу в Европе. Мотаюсь между Швейцарией и Британией, типа налаживаю связи. А на самом деле жду. Сам не знаю, чего, но жду.

Семья Джардино тянет с признанием, я тяну с отъездом. Заодно детектива нанял.

Отказ Джардино признать смерть Кати означает только то, что ее тело так и не нашли. И пусть шансов совсем мало, я решил попробовать. Раз уже все равно здесь торчу.

Тот падре мне мутный показался. Да мне в этом деле все мутным кажется. Катя ни с того, ни с сего вдруг оставила завещание Церкви. А Джардино при этом спокойно стояли в стороне и не пиздели?

Надо просто знать ее бабку Лауру. Или дядюшку Рокко. Или дона Гаэтано, чтобы такое предположение и в мыслях никогда не возникало.

Если бы они хоть на секунду заподозрили, что она собирается сделать, ее бы разорвали на мелкие клочки.

Джардино — настоящее зверье. Фальцоне по сравнению с ними безобидные детишки из песочницы. Мать Кати — Джулия — так и не смогла ужиться среди своей родни. И Катя не смогла бы. Они из Джардино единственные нормальные.

Значит падре с Катей точно в сговоре. Только не пытать же мне старикана, а сам он не признается. Разговорить его могли бы Фальцоне, но обратной дороги нет.

Потому я нанял детектива. Без особой надежды на успех, потому что понятия не имею, в каком направлении двигаться.

И еще я не знаю, мы ищем беременную или... уже все?

Да блядь, у меня даже ее нормальных фото нет!

Зато есть бабло. И сегодня детектив позвонил с новостями.

— Господин Залевски, появилась новая информация. Похожую девушку засняла камера на станции в испанской Сеговии. Обычно записи хранятся две недели, мне повезло, что их не удалили. Качество, конечно, ужасное, но это единственное стоящее, что удалось накопать.

— Присылайте, я посмотрю, — говорю, чувствуя, как внутри туго сжимается пружина.

— Я уже выслал вам на почту.

Быстро прощаюсь и захожу в закрытый аккаунт. Фото в самом деле неважного качества. Девушка заснята вполоборота, она не очень похожа на Катю. Еще и в очках.

У Кати не было проблем со зрением, я это точно знаю.

И что ей делать в Сеговии? По логике она должна попытаться добраться домой, связаться с родней отца. Они бы ей помогли, возможно, спрятали бы от Джардино хотя бы на время.

Сам не знаю, почему я так отчаянно цепляюсь за надежду в то, что она жива. Почему так хочу в это верить.

Или знаю.

Чтобы не жить до конца своих дней с грузом вины. Вот почему. И поэтому в тот же день я вылетаю в Испанию.

* * *

В Сеговию приезжаю с утра. Встречаемся с детективом в единственном имеющемся в городе приличном ресторане.

Все, что у нас есть — это некачественный фотоснимок с камеры. Но мужик честно отработал свои деньги и обошел с фото местные магазины и рынок.

— Здесь все то ли забывчивые, то ли скрытные, господин Залевски, — говорит детектив, — к тому же качество снимка сомнительное. Но меня в один голос все отправляли к донье Мириам. Советовали спросить у нее. Мириам